Цитаты из книги Άννα Καρένιν

- Когда ехать? Да чем раньше, тем лучше. Завтра не успеем. Послезавтра. - Да… нет, постой. Послезавтра воскресенье, мне надо быть у maman, - сказал Вронский, смутившись, потому что, как только он произнёс имя матери, он почувствовал на себе пристальный подозрительный взгляд. Смущение его подтвердило ей её подозрения. Она вспыхнула и отстранилась от него. Теперь уже не учительница шведской королевы, а княжна Сорокина, которая жила в подмосковной деревне вместе с графиней Вронской, представлялась Анне. - Ты можешь поехать завтра? – сказала она. - Да нет же! По делу, по которому я еду, доверенности и деньги не получатся завтра, - отвечал он. - Если так, то мы не уедем совсем. - Да отчего же? - Я не поеду позднее. В понедельник или никогда! - Почему же? – как бы с удивлением сказал Вронский. – Ведь это не имеет смысла! - Для тебя это не имеет смысла, потому что тебе до меня никакого дела нет. Ты не хочешь понять моей жизни. Одно, что меня занимало здесь, - Ганна. Ты говоришь, что это притворство. Ты ведь говорил вчера, что я не люблю дочь, а притворяюсь, что люблю эту англичанку, что это ненатурально; я бы желала знать, какая жизнь для меня здесь может быть натуральна! На мгновенье она очнулась и ужаснулась тому, что изменила своему намерению. Но и зная, что она губит себя, она не могла воздержаться, не могла не показать ему, как он был неправ, не могла покориться ему. - Я никогда не говорил этого; я говорил, что не сочувствую этой внезапной любви. - Отчего ты, хвастаясь своею прямотою, не говоришь правду? - Я никогда не хвастаюсь и не говорю неправду, - сказал он тихо, удерживая поднимавшийся в нем гнев. – Очень жаль, если ты не уважаешь… - Уважение выдумали для того, чтобы скрыть пустое место, где должна быть любовь. А если ты больше не любишь меня, то лучше и честнее это сказать. - Нет, это становится невыносимо! – крикнул Вронский, вставая со стула. И, остановившись пред ней, он медленно выговорил: - Для чего ты испытываешь мое терпение? – сказал он с таким видом, как будто мог сказать еще многое, но удерживался. – Оно имеет пределы. - Что вы хотите этим сказать? – вскрикнула она, с ужасом вглядываясь в явное выражение ненависти, которое было во всем лице и в особенности в жестах, грозных глазах. - Я хочу сказать… - начал было он, но остановился. – Я должен спросить, чего вы от меня хотите. - Чего я могу хотеть? Я могу хотеть только того, чтобы вы не покинули меня, как вы думаете, - сказала она, поняв все то, чего он не досказал. – Но этого я не хочу, это второстепенно. Я хочу любви, а ее нет. Стало быть, все кончено! Она направилась к двери. - Постой! По… стой! – сказал Вронский, не раздвигая мрачных бровей, но останавливая ее за руку. – В чем дело? Я сказал, что отъезд надо отложить на три дня, ты мне на это сказала, что я лгу, что я нечестный человек. - Да, и повторяю, что человек, который попрекает меня, что он всем пожертвовал для мня, - сказала она, вспоминая слова еще прежней ссоры, - что это хуже, чем нечестный человек, - это человек без сердца. -Нет, есть границы терпению! – вскрикнул он и быстро выпустил ее руку. «Он ненавидит меня, это ясно» - подумала она и молча, не оглядываясь, неверными шагами вышла из комнаты. «Он любит другую женщину, это еще яснее, - говорила она себе, входя в свою комнату. – Я хочу любви, а ее нет. Стало быть, все кончено, - повторила она сказанные ею слова, - и надо кончить».

и были так новы и приятны, что Анна чувствовала себя непростительно счастливою. Чем больше она узнавала Вронского, тем больше она любила его. Она любила его за его самого и за его любовь к ней. Полное обладание им было ей постоянно радостно. Близость его ей всегда была приятна. Все черты его характера, который она узнавала больше и больше, были для нее невыразимо милы. Наружность его, изменившаяся в штатском платье, была для нее привлекательна, как для молодой влюбленной. Во всем, что он говорил, думал и делал, она видела что-то особенно благородное и возвышенное. Ее восхищение пред ним часто пугало ее самое: – она искала и не могла найти в нем ничего непрекрасного. Она не смела показывать ему сознание своего ничтожества пред ним.