Безымянный

Почему меня изображали среди людей и дневного света? Кажется, я тут ни при чем.

здесь нет воздуха, воздух существует, чтобы в нем задыхаться, свет, чтобы ничего в нем не видеть,

отправиться из ниоткуда, из никогда, из ничего и достичь себя, снова себя, себя здесь, придти к себе новыми путями, или старыми, неузнаваемыми при каждом новом путешествии.

Это сон, все сон, меня бы это удивило, я проснусь, в молчании, и никогда больше не усну, это буду я, или сон, опять сон, сон о молчании, о сонном молчании...

Они говорят: Если не белое, то, скорее всего, черное, – нельзя не признать, что методу не хватает утонченности, поскольку все промежуточные оттенки равновозможны.

Сожаление – вот что держит тебя, вот что сохраняет тебя до самого конца мира, сожаление о сущем, сожаление о былом, это не одно и то же нет, одно, кто знает, сожаление о происходящем, о происшедшем, возможно, это одно и то же, одни и те же сожаления – вот что доводит тебя до конца всех сожалений.

Они говорят «они», говоря о себе, чтобы заставить меня подумать, будто это говорю я. Или это я говорю «они», говоря Бог знает о чем, чтобы заставить себя думать, будто это говорю не я.

И я добавляю, что глупо пугаться чужих мыслей, терзающих мое небо безобидными пожарами, изводящих меня ничего не значащими звуками.

Они, должно быть, считают, что совсем задурили меня, всей этой ерундой о бытии и существовании.

Это не тишина, это яма, в которую я счастлив был бы провалиться, с коротким криком, похожим на человеческий, словно раненая обезьянка, первый и последний, и исчезнуть, пропищав, навсегда.