Отзывы о книге Notes from Underground

Кто из нас не упивался собственной жалостью? Кто не находил свои унижения сладко-мучительными? Метания героя не воспринимаются как нечто истеричное, а наоборот, будто наконец-то написано так, как должно, без излишней попытки создать картонный литературный образ. В целом, все настолько естественно и близко, что будто видишь продолжение собственного мира, а не книгу. На протяжении чтения не оставляла мысль о том, что вот он, человек, умный человек, который при этом руководится чувствами, разрешает им управлять собой и своим бытием, испытывает унижение, понимает весь абсурд и неловкость действий, но в то же время скрывает в себе то самое наслаждение, о котором было написано еще в начале. Разве не это и есть описание человека в его иррациональности? Что же все-таки «подполье»? Почему герой пишет оттуда? Первая ассоциация – некое укрытие, откуда можно говорить свободно и о чем-угодно. Укрытие от кого? А разве не найдется кто-то, кто после прочтения этой книги скажет, что главный герой - мерзкий, нелогичный тип, которому бы только потешаться над другими и собой? Мы пытаемся увидеть чужие пороки, а тут и пытаться особо не стоит: все выставлено на всеобщий обзор. Сам Достоевский пишет «антигерой», и можно легко согласиться. Но ведь мы помним о том самом подполье, которое есть в каждом из нас. А стоит ли задуматься о том, что возможно, мы уже пишем оттуда?

Книга захватывает и читается на одном дыхании - как и у всё у Достоевского. Потому что очень искренне, от души и я ему верю. Верю, что невозможно всё это написать, никогда этого не чувствовав.

Книга вызвала чуть ли удушье, настолько омерзителен порой герой и настолько душно в его мирке-клоаке. Некоторые душераздирающие описания размышлений о наслаждении от боли, теория "мыши", описанная так красочно, что аж мурашки по коже пошли. Невероятно красочно описаны его ощущения окружающего мира:

Hаконец на моих дрянных стенных часишках прошипело пять.

No comments, называется. Даже часы у него "шипят" .

...не разврат, а развратишко.

И потом ещё много уменьшительно-ласкательных:

Hо кончалась полоса моего развратика, и мне становилось ужасно тошно.

Но завершающим перлом исповеди героя стала история с Лизой. Я содрогалась от всего ужаса его размышлений и отношения к женщине. Фактически, вся его логика чувств и размышлений сводилась к следующей формуле:

Я злился на себя, но, разумеется, достаться должно было ей.

И дальше в разных вариациях он отыгрывался на несчастной девушке за все свои унижения. Ничего, кроме омерзения, он всеми своими рассуждениями и страданиями не вызвал.

Главный мученик был, конечно, я сам, потому что вполне сознавал всю омерзительную низость моей злобной глупости, и в то же время никак не мог удержать себя.

Верю, верю, что главный мученик - он сам.

Я потрясена книгой,

Это была мука мученская

, - как он сам написал в строках. Настоящая мука, а не книга. Вымученная, выдирающая из души муку, вызывающая самые отвратительные ощущения и чувства...

Наверное, стоит прочитать такую книгу, чтобы испытать такое сильное отвращение к такому образу мышления, чтобы никогда не допускать таких мыслей.

Я вообще люблю Достоевского. Но даже для него это было слишком. Один (анти)герой - и такой противный. Всю книгу на лице гримаса отвращения была (хорошо хоть повесть не большая). В других его книгах как-то все разбавлено что ли, а тут настоящий концентрат самой потаенной гнусности (почти что душевный маркиз де Сад). В общем, впечатлений много, противоречивых, однозначно понравилось (точнее не понравилось, а скорее задело). Читать советую, если у вас программа-минимум прочитать всего Достоевского (как у меня), либо вы работаете (планируете) в сфере "психо" (логии, терапии, -атрии). Остальным не обязательно, если читали "Преступление и наказание".

Признаюсь, что после прочтения и даже перед написанием этого рассуждения, я пыталась вредничать и находить косяки в речах и поведении описанного героя. Или антигероя. В частности: "Извольте-с объясниться, сударь, по какому праву вы в известном месте о семье вздумали речи вести?". А также: "Отчего вы себе возомнили, что вы - развитой человек?".

На второй вопрос ответ нашелся быстрее. Обмолвился наш безымянный герой, что читать любил. Есть такое негласное правило - чем больше прочитал, тем больше понимаешь. А разница, между "прочитать" и "воплощать в жизнь" несущественна, остается на задворках. Это все из области субъективизма, но не принимаю я такую "бумажную" мудрость. И коллежскому асессору не простила этого.

На первый вопрос ответ не сразу шел. Я даже удивилась, когда герой/антигерой заговорил о семье, о любви - да так заговорил! Свежо воспоминание было о том, как я смеялась, читая повествование о вероломной мести офицеру. Не остается думать ничего, кроме того, что человек расслабился, открылся. А потом по трусости, слабости (и, конечно же, привычке) своей вновь напрягся и начал кусаться.

Хочется на все это ответить цитатой из другого произведения Федора Михайловича - "Пройдите мимо и простите нам наше счастье". И злюку этого пройдите мимо и не принимайте на свой счет. Занимайтесь собой. Смотрите за собой. Отдавайте то, что хотите получить взамен. И многие другие общеизвестные истины.

Человек на то и человек, чтобы вместо того,что бы плыть по течению, подчиняясь законам природы, пойдет против своей воли, желаний, откажется от своих увлечений лишь для того, чтобы доказать своенравность и независимость. Он начнет делать нечто из ряда вон выходящее, мерзкое, лишь бы не быть частью некой системы. Вы спросите: "Так ведь жить, не сопротивляясь, гораздо проще?!" - это не относится к человеку. Ведь когда ему дается то, что он хотел, он ни за что на свете не станет делать благо, генетическая потребность сделать что-то наперекор возьмет свое, что бы, как сказал Федор Михайлович: "..к положительному благоразумию примешать свой пагубный фантастический элемент". Не перестаю удивляться..

Недавно я дочитал «Записки из подполья». Это мой первый раз с Достоевским; я долго оттягивал чтение его книг, потому что считал себя неготовым; выбрал эту книгу, чтобы познакомиться с его стилем письма и психологизмом.

Мне было неприятно читать эту повесть: не потому, что она плохо написана или неинтересна, а потому, что в ней до боли точно показано мировоззрение, от которого мне противно.

Попробую сделать недофилологический разбор и разобраться в том, почему книга возымела на меня такой эффект.

Первое, что меня удивило, — это структура «Записок»: они разделены на две части, причём первая часть полностью посвящена размышлениям главного героя, манифесту «подполья». Меня поразила психологическая достоверность, с которой Фёдор Михайлович проиллюстрировал руминацию — хождение мысли вокруг да около и её укоренение в сознании. Рассказчик на протяжении одиннадцати глав раскрывает тезисы, постоянно их повторяя и обращаясь к вымышленному собеседнику; такая форма мнимого диалога идеально показывает замкнутость мировоззрения рассказчика: он сам придумывает реплики, которые парирует и строит аргументы «собеседника» так, чтобы его взгляды казались доказанными.
Основная мысль, выраженная им, заключается в противоречии между материальной выгодой и счастьем человека, в отрицании всесильности рационального подхода к вопросам жизни. Помимо этого, он рассуждает о том, что деятель всегда тупой, а умный человек никогда ничего не делает, потому что смысла в этом нет. Мазохизм (наслаждение от унижения и отсутствия контроля над своей жизнью), вечная обида, чёрная, вязкая зависть, противоречия в собственных словах, оправдания собственной ничтожности, самоненависть под ширмой «развитости» — это только те нарушения мышления, которые я заметил в первой части после одного прочтения, и реалистичность, с которой воссозданы рассуждения такого человека, пугает. Анализируя мысли главного героя, я нередко узнавал ошибки в собственном мышлении, что, по мне, подтверждает глубину психологизма Достоевского.

Во второй части с загадочным названием «По поводу мокрого снега» начинается сюжет повести. Это название сначала мне показалось странным, но, по прочтении, оно приобрело для меня очень конкретный смысл. Не буду пересказывать, что там происходит — книга короткая, можете прочитать сами, — но мне бы хотелось поговорить о нескольких темах и деталях, привлёкших моё внимание. Главный герой показан как человек, оторванный от реальности. Он заперся в своих фантазиях и книгах, выстроив вокруг этого свою систему взглядов. Он презирает окружающих, но при этом ищет от них же одобрения. Он ненавидит себя, отчего и к другим не умеет относиться достойно. Он хочет, чтобы его заметили, отчего идёт на самые разные ухищрения. Этот человек, полный противоречий, сам не знает, чего хочет, потому что он не видел «живой жизни» — реального мира вне книжек и выдуманных сценариев счастья. Ему не раз представал шанс выйти из «подполья», начать жить реальностью, но он не решился — не стал выпрыгивать из своей зоны комфорта, ведь куда лучше находиться в удобном, предсказуемом состоянии гниения души, чем в подвешенном и неопределённом; ему так страшно показаться неумным, начинающим, что он предпочитает отказаться от всякого шанса на развитие и клеймит его в первой части делом тупых. Мокрый снег — деталь, проходящая тонкой нитью через всю вторую часть. Я думаю, что он символизирует ту самую неопределённость: не то снег, не то дождь.

Ещё бы хотелось отметить то, как написана повесть — предложения перегружены, обильно используются точки с запятой, тире и двоеточия. Такой стиль написания передаёт нефильтрованный поток сознания главного героя, его потерянность и хождение по кругу. Все мысли выделены и объединены одновременно, мешая всё в однородную кашу уныния: когда каждое суждение подчёркнуто тире и не имеет чёткого разделения, текст становится рыхлым. Достоевский блестяще воссоздал уже упомянутую мной ранее руминацию посредством рыхлого синтаксиса.

Спасибо за прочтение! Теперь я бы хотел поделиться с вами цитатами, которые мне понравились своим написанием и мыслью.

«Проснувшись наутро после нескольких часов глубокого, свинцового сна и тотчас же сообразив весь вчерашний день, я даже изумился моей вчерашней сантиментальности с Лизой, всем этим «вчерашним ужасам и жалостям».

«...мы все отвыкли от жизни, все хромаем, всякий более или менее. Даже до того отвыкли, что чувствуем подчас к настоящей «живой жизни» какое-то омерзение, а потому и терпеть не можем, когда нам напоминают про нее. Ведь мы до того дошли, что настоящую «живую жизнь» чуть не считаем за труд, почти что за службу, и все мы про себя согласны, что по книжке лучше».

«Я тебе сказал давеча, что я не стыжусь своей бедности; так знай же, что стыжусь, больше всего стыжусь, пуще всего боюсь, пуще того, если б я воровал, потому что я тщеславен так, как будто с меня кожу содрали, и мне уж от одного воздуха больно».

«А в самом деле: вот я теперь уж от себя задаю один праздный вопрос: что лучше — дешевое ли счастие или возвышенные страдания? Ну-ка, что лучше?»