Цитаты из книги Flaubert's Parrot

Произведение искусства - это пирамида, которая стоит одна, бесполезная, в пустыне, шакалы мочатся у ее подножия, а буржуа карабкаются на ее вершину.

Писатель, который думает, что его роман - это самый верный путь в политику, обычно плохой писатель, плохой журналист и плохой политик.

Первые мысли часто оказываются самыми верными, радостно поддержанные третьими, после того, как были сердито отвергнуты вторыми.

Книги это не жизнь, как бы нам этого ни хотелось.

Кто-то же должен сторожить самих сторожей.

Не в состоянии долго сердиться на автора, неизбежно переносишь свои эмоции на критика.

Трудно сдержать раздражение, когда литературный критик придирается ко всяким пустякам.

- Возможно, у вас слишком прозаический ум. - Разве прозаический ум не есть лучший критик прозы?

Как можно жить в таким тумане? Джентльмену едва ли удастся разглядеть даму, чтобы вовремя снять шляпу. Я удивляюсь, как эта нация еще не вымерла в результате столь грубых нарушений светских приличий из-за неблагоприятных природных условий.

Счастье — это алый плащ с дырявой подкладкой.

Но женщины плетут интриги тогда, когда они слабы, а лгут от страха. Мужчины интригуют, когда они сильны, а лгут от высокомерия, заносчивости.

Я всего лишь литературная ящерица, весь день греющаяся под лучами солнца Красоты.

В письме из Египта Флобер писал: «Знаешь, как зовут меня арабы?.. Абу-Шенеб, то есть “Отец Усов”!»

Я лишь литературная ящерица, что греется весь день под великим солнцем Красоты. Вот и все.

Может быть, в этом преимущество дружбы с теми, кто умер давно: чувства к ним не ослабевают.

Его памятник — всего лишь дубликат, его дом снесен, а книги, само собой, живут собственной жизнью — отклик на них не относится к автору. Но этот обыкновенный зеленый попугай, чудом сохранившийся в обыкновенном музее, внезапно заставил меня почувствовать, что я почти знаком с Флобером. Я был растроган и обрадован.

Медицина в те времена, должно быть, была делом дерзким, безнадежным, кровавым; это теперь все пилюли да бюрократия.

Почему литература заставляет нас преследовать литератора?

Ничто, имевшее отношение к Флоберу, не отличалось долговечностью. Он умер немногим более ста лет назад, и все, что осталось от него, — это бумага.

В ранней молодости у меня уже было полное предвкушение жизни. Это как запах тошнотворной готовки, который проникает сквозь дымоход. Необязательно её есть. чтобы знать: от неё тошнит.