SPQR: Vana-Rooma ajalugu

Предполагается, что Сервий первым организовал перепись римского населения и официальное распределение граждан по разным классам в зависимости от имущественного достатка. Затем он применил это деление при оформлении двух институтов: римской армии и системы голосования и выборов. Конкретные детали ценза невероятно сложны, споры по их поводу не утихают с античных времен. Ученые делали карьеру и, наоборот, теряли свой академический авторитет в поисках точных данных об устройстве институтов, введенных Сервием Туллием, и их дальнейшей судьбе. Основные черты системы, однако, вполне ясны. Армия состояла из 193 центурий, различавшихся по типу обмундирования пехотинцев. Качество вооружения зависело от имущественного ценза, по принципу «чем ты зажиточнее, тем надежнее и дороже снаряжение и оружие ты можешь себе позволить». Высший, первый, класс выставлял 80 центурий из тяжеловооруженных воинов в бронзовых доспехах; следующие четыре класса, пониже достоинством, были представлены воинами во все более легких доспехах, вплоть до пятого разряда, формировавшего 30 центурий, сражавшихся при помощи пращей и камней. Помимо этой пехоты было еще 18 центурий элитной кавалерии и пара центурий инженеров и музыкантов. Внизу всей иерархической пирамиды находилась единственная центурия беднейших граждан, полностью освобожденная от несения воинской службы.

сменяющие друг друга цари имели совершенно различное происхождение: Нума, как и Тит Таций, был сабинянином, Тарквиний Приск был родом из Этрурии и при этом сыном беженца из греческого Коринфа, Сервий Туллий, если отбросить версию о чудесном фаллосе, был сыном раба или, по крайней мере, военнопленного (сомнения о его происхождении подкреплялись еще и тем, что в списке полководцев – триумфаторов с Форума Сервий Туллий единственный, у которого не указано имя отца). Иногда в литературе попадались высказывания отдельных римлян, обычно отрицательных персонажей легенд, с претензиями вроде «понаехали»: мол, всякие иноземцы и простолюдины отнимают власть у претендующих на нее по праву рождения. Но эти высказывания не меняли общей тенденции. Послание из всех текстов считывается безошибочно: даже на пике развития политической системы в Рим могли попасть граждане из любых уголков страны, и римляне низкого происхождения или бывшие рабы могли достичь вершины власти.

к VI в. до н. э. Рим представлял собой городское поселение с выраженным центром и несколькими общественными зданиями. Про то, что было до этого, в среднем и позднем бронзовом веке, между XVII и XIII вв. до н. э., говорит множество разрозненных свидетельств. Здесь, скорее всего, люди жили постоянно, а не только останавливались во время походов и торговых миссий. В обширный промежуточный период более крупные деревни разрастались с оформлением местной элиты из богатых семейств (о чем можно судить по тому, что укладывалось покойникам в могилу). Затем отдельные сообщества слились в единое городское поселение, что и наблюдалось в VI в. до н. э. Нам неизвестно, в какой момент жители разрозненных деревень осознали себя населением одного города. И тем более невозможно определить, когда они стали именовать его Римом.

Идея сборища скитальцев наиболее ярко проявилась в рассуждениях Дионисия Галикарнасского об этимологии названия итальянских племен. Греческим и римским интеллектуалам всегда нравилось разбираться в словообразовании, что, им казалось, давало ключ к пониманию не только происхождения слова, но и его изначального смысла. Им иногда удавалось докопаться до истины, но часто их уводили в сторону фантастические ошибки. Эти заблуждения порой сами за себя говорят, как и в этом случае. В начале своего трактата Дионисий рассказывает еще об одном более примитивном племени, которое населяло территорию будущего Рима, – об «аборигенах». Происхождение этого слова, казалось, ясно как божий день: речь идет о людях, которые жили на этом месте «изначально» – ab origine. Надо отдать ему должное: Дионисий рассматривает эту версию как возможную, но предпочтения его на стороне предположения, что название племени получилось не от латинского origo, но от errare – «бродить, блуждать», и, соответственно, слово звучало иначе: «аберригины». Эти люди, пишет Дионисий, были «бездомными скитальцами, не проживавшими ни в какой земле постоянно, как на родине». [10] Странная на первый взгляд позиция многих серьезных ученых мужей, отвернувшихся от очевидной правдивой трактовки в пользу рискованной затеи объяснить название «аборигены» глаголом «блуждать» через сомнительное изменение написания слова, связана, безусловно, не с ограниченностью их умственных способностей. Здесь очевидна укорененность в их сознании представления о том, что Рим всегда был текучим образованием, живым потоком, и что римляне всегда были «в движении».

Эта череда включает в себя некоторые самые громкие имена римской истории: Клавдий, который сменил Гая и удостоился главной роли образованного и проницательного наблюдателя дворцовых политических игр в романах Роберта Грейвса «Я, Клавдий» и «Божественный Клавдий»; Нерон, известный убийствами родственников, игрой на лире, гонениями на христиан и пироманией; Марк Аврелий, «император-философ», чьи «Размышления» остаются бестселлером до наших дней; и Коммод, чьи подвиги на арене были изображены — и не так уж неточно — в фильме «Гладиатор».

Возможно, это удивило бы обоих – и Плиния, и Траяна, – что 2000 лет спустя их переписка прославится благодаря обсуждению какой-то незначительной группы странных религиозных фанатиков, отнимавших довольно много времени. Речь шла о христианах. Плиний признавался, что не очень понимает, как с ними обходиться. Для начала он предоставил им возможность отречься и казнил только тех, кто отказывался: «Их следовало наказать за непреклонную закоснелость и упрямство».[91] Потом все больше имен было ему представлено в списке христиан, по мере того как люди начали сводить старые счеты с помощью доносов. Плиний все равно давал возможность раскаяться во время следствия, если подозреваемые подтверждали свою искренность возлиянием вина и воскурением ладана перед статуями императора и истинных богов. Но чтобы узнать, что действительно было на уме у этих людей, он решил под пытками допросить двух христианок-рабынь (в Греции и Риме рабам позволялось давать законные показания только под пытками) и заключил, что христианство – это «ничего, кроме безмерного уродливого суеверия». Плинию тем не менее хотелось от Траяна одобрения выбранных методов. Император в целом одобрил, предупредив: «Выискивать их незачем: если на них поступит донос и они будут изобличены, их следует наказать». Перед нами самое раннее обсуждение христианства вне иудейской или христианской литературы.

Элиты всегда переживают по поводу того, в каких темных закоулках собираются низы, хотя на самом деле обычный бар, где, разумеется, слышна брань и бывают грубые стычки, все же гораздо пристойнее, чем его репутация. И римские бары были не просто притонами, но существенной частью повседневной жизни для тех, кто в своем тесном жилье не располагал возможностью приготовить пищу. Доходные дома строились таким образом, что римская повседневность являет собой полную противоположность нашей: богатые, располагавшие собственной кухней и столовыми помещениями, ели дома, а бедные, если не довольствовались бутербродами, вынуждены были где-то обедать за плату. Города империи были полны дешевых баров и рестораций, и там основное население проводило большую часть свободного от работы времени. Опять-таки наглядные примеры мы находим в Помпеях. С поправкой на те части города, которые пока не раскопаны, и подавляя желание (с этим не все археологи справляются) считать любое здание, где обнаружится прилавок, баром, мы вправе предположить, что при населении примерно 12 000, не считая проезжавших через город путешественников, здесь насчитывалось значительно больше 100 подобных заведений.

Большинство римских сенаторов избрали своей позицией смесь коллаборационизма и диссидентства, которую неуклюжий компромисс первого Августа между высоким статусом сенатора и подчиненностью того же сенатора сделал практически неизбежной. Откровенные противники режима, без сомнения, были людьми четких принципов, но в то же время они были слепы (можно даже сказать, жестоки) по отношению к шаткому равновесию и тонкой эквилибристике, которая придавала хрупкую стабильность отношениям между императором и сенатом. Большинство сенаторов было иным: более реалистичными, менее упрямыми и менее уверенными в своей нравственной правоте. По вечерам среди друзей они, возможно, развлекали друг друга теми страшными рассказами об унижениях и злоупотреблении властью, о которых мы читаем до сих пор. Вне всякого сомнения, они были неравнодушны к героическим подвигам мучеников за дело свободы. Но по большому счету, подобно Тациту и большинству других античных историков, они вели свои баталии в прошлом против императоров, демонизировать которых стало уже безопасно. В настоящем же они, как Плиний, продолжали исправно исполнять роли сенаторов – как бы поступило и большинство из нас.

Получился хрупкий компромисс, который оставил нездоровую неопределенность по поводу политической роли сената под властью всемогущего господина. Вскоре после смерти первого Августа эту проблему обнаружил Тиберий, когда, внезапно вернувшись к старым порядкам, попытался побудить сенаторов принимать самостоятельные решения, в чем они ему неоднократно отказывали. По словам Тацита, когда император однажды стал настаивать на открытом голосовании для всех, в том числе для себя самого, один сенатор-острослов резюмировал дело, по всей видимости, с издевательской почтительностью: «Когда же, Цезарь, намерен ты высказаться? – вопрошает он. – Если первым, я буду знать, чему следовать; если последним, то опасаюсь, как бы, помимо желания, я не разошелся с тобой во мнении».[84] Рассказывается, что Тиберий истолковал это как непереносимое раболепие со стороны сената, и каждый раз, покидая курию, он восклицал по-гречески: «О люди, созданные для рабства!»[85] Если это правда, то ему было невдомек: тот свободный сенат, который, по его заявлениям, он столь хотел увидеть, не сочетался с его собственной властью.

Большинство римских правителей проводили больше времени за письменным столом, чем возлежа на банкетах. От них ожидалось, что они будут работать, осуществлять практическую власть, отвечать на прошения, разрешать споры по всей империи и выносить вердикты в сложных судебных делах, вплоть до таких, которые со стороны (но, разумеется, не самим участникам) кажутся совершенно тривиальными. В одном случае, как повествует одна длинная надпись на камне, первого Августа попросили вынести суждение о некоем скандале в Книде, откуда происходила знаменитая Афродита, на юго-западном берегу современной Турции. Речь идет о драке, в результате которой один головорез был убит ночным горшком, случайно уроненным рабом из окна верхнего этажа здания, на которое нападала «жертва». Августу предстояло решить, кто виноват: нападающий, раб, уронивший горшок, или хозяин раба?
Именно поддержка все разрастающегося административного штата позволяла императору разбираться со множеством подобных случаев, с мешками писем, прибывающих во дворец, а также с потоком посланцев, появлявшихся в дверях в ожидании ответа или аудиенции цезаря. В этом смысле ситуация была похожа на современную государственную службу: наверняка часто именно команда рабов и вольноотпущенников читала документы, консультировала императора по поводу правильных действий и, без сомнения, составляла черновики множества решений и ответов. Если судить реалистично, серьезная часть писем «от императора», полученных местными общинами в провинции и гордо выставленных на всеобщее обозрение, высеченных навечно в мраморе или бронзе, была одобрена лишь кивком его головы и запечатана его печатью. Но, возможно, для получателей это было не так важно.

Большинство живущих в провинции и даже в Италии имело лишь отдаленное представление (если вообще его имело) о том, как выглядел императорский дворец или как работала его администрация. Лишь незначительное меньшинство когда-либо видело его вживую. Однако они лицезрели его изображение снова и снова, на монетах в своих кошельках и на его портретах, продолжавших заполонять римский мир. Атмосфера не слишком отличалась от современных диктатур, когда лицо правителя смотрит на вас с каждой витрины, с каждого перекрестка и со стены любого чиновничьего кабинета. Иногда ему даже придавали съедобную форму, печатая императорский лик на печеньях, раздаваемых во время культовых жертвоприношений, о чем говорят дошедшие до нас формы для выпечки. Более того, ученый, придворный учитель и царедворец Марк Корнелий Фронтон в письме к своему самому важному ученику Марку Аврелию с гордостью приветствовал тиражирование образа императора, хотя и с презрением отзывался о художественных талантах, когда речь шла об инициативе, исходящей от простых людей.

Любой скульптор, который к январю 41 г. почти закончил голову Гая, не хотел бы, чтобы его время и деньги были потрачены на бесполезный портрет низложенного правителя; гораздо лучше превратить его в изображение нового человека на троне. Некоторые изменения, возможно, носили характер демонстративного уничтожения: римляне часто пытались вычеркнуть впавших в немилость из памяти, разрушая их дома, снося их статуи и стирая их имена с надписей в общественных местах (часто грубыми отметинами резца, служащими главным образом для привлечения внимания к именам, которые они хотели забыть). Но проступает еще одна мысль, похожая на мораль анекдота об Августе и воронах: у императоров было больше схожих черт, чем различий, и для превращения одного в другого достаточно самых поверхностных изменений. Убийства были лишь мелкими сбоями в грандиозной истории имперского правления.

Было бы наивным воображать, будто Гай был невинным и добрым правителем, встретившимся с чудовищным непониманием или постоянным искажением своего образа. Но трудно не прийти к выводу, что, сколько бы зерен истины ни было в рассказываемых о нем историях, сами истории представляют собой безнадежное переплетение фактов, преувеличений, намеренных искажений и совершенных выдумок, созданных после его смерти и в основном на благо нового императора Клавдия, чья легитимность на троне частично зависела от идеи, что его предшественник был уничтожен поделом. Как прежде Августу было выгодно очернять Антония, так и режим Клавдия и те подданные нового императора, которые хотели дистанцироваться от старого, были заинтересованы в том, чтобы возводить напраслину на Гая, не считаясь с истиной. Другими словами, возможно, Гай был убит, поскольку был чудовищем, но не менее возможно и то, что его сделали чудовищем, потому что убили.

Император, объясняет Иосиф, смотрел какое-то представление на Палатинском холме во время ежегодного фестиваля памяти первого Августа, приуроченного к годовщине свадьбы первой императорской пары. После утреннего зрелища он решил пропустить обед (по другой версии, его слегка подташнивало от возлияний накануне) и дойти без сопровождения от театра до своих частных терм. Когда он шел по проходу между двумя зданиями, которые были частью постоянно растущего «дворцового комплекса» (уже намного большего, чем сравнительно скромное жилище Августа), на него напали три преторианца, солдаты или сержанты императорской гвардии. По общему мнению, руководителем группы, Кассием Хереей, двигала личная месть. Он часто выступал в качестве агента и вышибалы императора, пытал его врагов, а в ответ Гай якобы несколько раз прилюдно посмеялся над его женоподобием (слово «девчонка» было одной из его любимых насмешек). Это спровоцировало ненависть Хереи.
Возможно, в заговоре проявились и более высокие принципы, а также имелась широкая поддержка среди солдат и сенаторов. По крайней мере, на эту мысль нас наводят многочисленные истории, рассказываемые о злодеяниях Калигулы. Скандально известны его кровосмесительная связь с сестрами и безумные планы сделать консулом своего коня. Его тешащие тщеславие проекты были чем-то средним между вызовом законам природы и нелепым шоу. (Представьте себе, как, по описанию одного древнего автора, он гарцует на лошади в нагруднике Александра Великого по дороге, построенной поверх кораблей, понтонным мостом соединяющих берега Неаполитанского залива…) Он безобразно унижал своих солдат, заставляя их собирать ракушки на французском берегу. А его насмешки и угрозы, направленные против многострадальной римской аристократии, сделались легендой. Ходила история о том, как однажды он громко захохотал во время ужина во дворце, когда возлежал между двух консулов. «Над какой шуткой смеетесь?» – спросили они вежливо. «Да просто над тем, что мне стоит лишь кивнуть, и вам перережут горло», – был ответ. Если бы Херея не занес нож, это бы сделал кто-нибудь еще.

Август установил единообразные условия армейской службы, закрепив стандартный срок в 16 лет (вскоре увеличенный до 20) для легионеров и гарантировав им после службы выходное пособие за счет государства примерно в 12 годовых окладов или эквивалент в земельном выражении. Такое решение раз и навсегда покончило с упованием солдат на своего генерала, от которого они прежде получали все это. Подобная зависимость армии от полководца в вопросе обеспечения своей пенсии несколько раз за последнее столетие Республики приводила к тому, что личная лояльность командиру оказывалась выше верности Риму. Другими словами, после сотен лет существования полугосударственной-получастной армии Август полностью национализировал римские легионы и отстранил их от политической жизни. Преторианская гвардия продолжала быть политической силой (просто из-за ее близости к центру власти в Риме), и это представляло некоторую проблему, но все же легионеры, дислоцированные в пригороде Рима, за последующие два века сыграли главную роль в коронации императоров лишь во время двух коротких периодов гражданской войны – в 68 и 69 гг. и затем в 193 г.
Эта реформа – самое дорогостоящее из всех мероприятий Августа, и она была почти непозволительной роскошью. Если только он не допустил грубой ошибки в вычислениях, сам размер издержек на реформу свидетельствует, насколько приоритетной она была в его глазах. При приблизительном подсчете с использованием известных нам цифр заработка военных ежегодная зарплата в сочетании с выходным пособием по всей армии достигала около 450 млн сестерциев. Это, при еще более грубом подсчете, составляет более половины всех налоговых поступлений империи. Имеются явные признаки того, что, даже принимая во внимание огромные резервы государственной казны и императора, найти деньги было непросто. Безусловно, именно этим были обусловлены жалобы мятежных солдат на границе с германцами после смерти Августа: они возмущались, что их держат на службе дольше положенных 20 лет или дают в качестве земельного надела бесполезный кусок болота вместо удобной пашни. Тогда, как и сейчас, самая простая тактика государства, желающего сократить пенсионные расходы, – повышение пенсионного возраста.

Частично ответ заключался в языке власти. По очевидным для Рима причинам Август не назвал себя царем. Также он разыграл тщательно продуманный спектакль отказа от титула «диктатор», дистанцируясь от примера Цезаря. История о том, что однажды протестующая толпа забаррикадировала сенаторов в доме сената и угрожала сжечь его дотла вместе с ними, если они не провозгласят Августа диктатором, только прибавляла его отказу больше блеска. Вместо этого он решил определить все свои полномочия в рамках обычных республиканских должностей. Для начала это значило регулярное избрание консулом, 11 раз с 43 по 23 г. до н. э. и в двух отдельных случаях позднее. Затем, с середины 20-х гг. до н. э. он устроил так, чтобы его наделили рядом формальных полномочий, заимствованных у традиционных римских политических постов, но не самими постами: он принял «власть трибуна», не будучи трибуном, а также «права консула» без формального избрания на должность.
Это очень отличалось от традиционной республиканской практики, особенно когда Август нагромоздил многочисленные титулы и должности друг на друга: власть трибуна дополнительно к правам консула была неслыханной; не менее странным казалось быть жрецом не одного, а всех крупных римских храмов. Несмотря на последующие обвинения в лицемерии, едва ли Август использовал эти удобные, старомодные титулы, чтобы притворяться, будто возвращается к политической системе прошлого. Римляне в массе свой были достаточно наблюдательными, чтобы не заметить автократию, скрывающуюся за фиговым листом «прав консула». Хитрость заключалась в том, что Август ловко поставил традиционные слова и выражения на службу новой политике, оправдывая и обосновывая новую вертикаль власти систематической реконфигурацией старого языка.

А еще его правление представлялось неизбежным, как часть естественного и исторического порядка, часть мироустройства. В 8 г. до н. э. сенат постановил (кто знает, под каким нажимом), что месяц секстилий, следующий за июлем Юлия Цезаря, следует переименовать в август, и таким образом Август стал частью естественного течения времени, чем и остается до наших дней. Лишь за год до этого наместник провинции Азия думал в том же направлении, когда уговаривал местное население гармонизировать свой календарь с жизненным циклом императора и начинать гражданский год в день рождения Августа. 23 сентября, утверждал этот правитель (его слова дошли до наших дней в надписи на камне), может «по справедливости считаться равным началу всех вещей… потому что [Август] придал другой вид целому миру, тому миру, который бы увидел свой конец… если бы он не родился». В Риме, возможно, язык не был столь непомерно велеречивым и льстивым, но даже там мифы и религия могли послужить полезным подкреплением для положения Августа. Его притязания на происхождение напрямую от Энея помогали представить императора как воплощение римской судьбы, предопределенного нового основателя Рима.

Но, как многие тираны, монархи и диктаторы до и после него, Август принялся строить по сути новый Рим, в буквальном смысле «встраивать» самого себя во власть. Res Gestae по пунктам перечисляет объекты комплексной перестройки центра города, в которой впервые использовался мрамор из каменоломен Северной Италии и самые блестящие, цветастые и дорогие камни, которые только могли предложить разные уголки империи. Эта перестройка преобразила обветшалый старый город в нечто достойное столицы империи. Здесь и новый Форум под стать старому, если не затмивший его, новый дом сената, театр (до сих пор сохранившийся под именем Театра Марцелла), портики, общественные залы или базилики и аллеи, а также более дюжины новых храмов, включая храм в честь его приемного отца Юлия Цезаря. Именно это имеет в виду Август, когда говорит, как доносит до нас Светоний, «я принял Рим кирпичным, а оставляю мраморным».