Не здесь и не сейчас

После закусок Шура, который живо интересовался английским, спросил, что означает бессмысленное при буквальном переводе выражение «Here you are».

— Это очень просто, — с оттенком некоторого покровительства улыбнулся Марат, — это означает «вот, пожалуйста».

В этот момент официант — ему давно внушала подозрение неказистая одежда Шуры и Макса — подошел к их столику и спросил:

— Ну что, молодые люди, рассчитываться-то когда планируем?

— Here, бл… дь, you are, — Шура огорченно развел руками, как бы сетуя на низкий класс местных халдеев, и Марат от хохота сполз под стол.

Макс старался казаться бодрым и уверенным, но состояние его было близко к панике. Не меньше минуты он переводил сказанное Станиславой и мучительно подбирал иностранные слова для ответа, одновременно пытаясь внушить себе, что скованность и подавленность вызваны исключительно отсутствием разговорной практики и желанием не ударить в грязь лицом. Однако вредный внутренний голос хохотал над его попытками обмануть себя и развязно кричал в ответ: come on guy, ты же прекрасно понимаешь, в чём дело! В высоких веснушчатых скулах; в приглушённом тембре и в естественности интонаций, среди которых пустовато-иронические находятся в меньшинстве; в поблескивающих за губами крупных белых резцах; во влажном сиянии ее глаз — и больше ни в чём.

... Максим вспомнил: недавно он видел нечто подобное в кино, правда, тогда не очень хорошо понял, о чём была запомнившаяся ему сцена. «Однажды в Америке», заведение «Толстый Мо», пожилой герой де Ниро поднимает стульчак и встаёт на унитаз, чтобы сквозь щель в стене посмотреть на захламлённую подсобку, где много-много лет назад репетировала танец его возлюбленная, с которой у него ничего хорошего не вышло; и, заглянув в прошлое, солидный пожилой господин превращается во влюблённого подростка по кличке Лапша, который ещё не знает, как печально закончится его love story.

Иванов минуту подумал и поведал, как на заре его отрочества, в пятницу, кажется, вечером, в дверь позвонили, и они с мамой обнаружили, что за дверью лежит мертвецки пьяный отец. Третьеклассник Шура помогал маме тащить отца до дивана, а мама говорила, что папа работал-работал всю неделю, чтоб им денежки заработать, и теперь вот сильно устал.
— И тогда, — сказал Шура, сидя перед одноклассниками с совершенно неподвижным, бесстрастным лицом (он был похож на плохого русского из голливудского боевика времен холодной войны), — я решил: фиг я вам буду работать, когда вырасту. Буду спортсменом — я от спорта меньше, чем чем папа от работы, устаю.

Дрова потрескивали, огонь гудел, а бабушка с дедушкой и мама с папой раскладывали предназначенные для засолки огурцы по эмалированным вёдрам или рубили в деревянном корыте капусту для заквашивания. Из-за резкого осеннего ветра частенько случались «обрывы на линии». Свет гас, и тогда дедушка доставал с антресолей керосиновую лампу. Густая темнота превращала изученную до сантиметра квартиру в таинственную terra incognita, где за очерченными лампой пределами вполне могли располагаться Нарния, Плутония или страна семи подземных королей. Десятилетний Максим принюхивался к восхитительному запаху керосинки и со сладостным замиранием ждал, когда ему поручат сбегать за чем-нибудь на кухню или в прихожую. Такое поручение позволяло расходовать дефицитные батарейки в фонарике не ради детской игры, а по прямой необходимости и с общеполезной целью. Однако главным в походе на кухню через страну семи подземных королей была не дождавшаяся своего звёздного часа батарейка, а радость возвращения — возвращения из темноты, на которую страшновато оглядываться, к тёплому, пляшущему за мутным стеклом огоньку, вокруг которого сидели свои.

Получается, дело не в ней и не в тебе. Наверное, причина во владеющем мной с детства «желании странного» (я тебе как-то ставил песню об этом — «то, что рядом, я не хочу, то хочу, что вечно далеко»), и еще — в свойствах времени. С возрастом я все чаще замечаю, как угнетающая меня в настоящем обыденность существования через несколько лет вдруг представляется невыносимо прекрасной.
В детстве и в юности я верил, что это невыносимо прекрасное, от которого каждую секунду захватывает дух, ждет меня в будущем. А когда добрался до будущего и осмотрелся, начал искать его в прошлом. Не здесь и не сейчас, одним словом.

Света бегло пересказывала ему Толстого и Достоевского, напирая не на сюжет и содержание, а на трактовки образов, данные в советских учебниках. Внимая, Максим гнал прочь мысли о Карамзине, Фонвизине, Радищеве, Салтыкове-Щедрине, Лескове, Некрасове, Грибоедове, Лермонтове, Чернышевском, Белинском, Горьком, а также о двух Островских сразу. Сказать о них что-либо кроме «кабы я маленькая умерла бедная Лиза колом её оттудова чтобы не было мучительно больно один мужик двух генералов в городе Глупове ружья кирпичом не чистят Митрофанушка луч света в тёмном царстве любви надежды тихой славы это человек-то вошь а судьи кто пятый сон Веры Павловны декабристы разбудили Герцена карету мне карету Неурожайка тож» он вряд ли бы смог.

Прошлое было прелестно тем, что всё в нём уже произошло — и хорошее, и плохое. С одной стороны, эта завершённость не давала шанса исправить что-либо плохое. С другой — жизнь в прошлом не заставляла изнывать от неопределённости в ожидании никак не желающего случаться хорошего. При этом всему хорошему, которое уже случилось, прошлое гарантировало стопроцентную сохранность. Хорошее было скрупулезно подсчитано, тщательно оприходовано и помещено в банк памяти под баснословные проценты, которые позволяли жить на них, не трогая капитала. А вот за хранение плохих воспоминаний в том же банке драли втридорога.

Перспектива суда директора не смутила:
— Да разоряйте! Мы сами, пока суд пройдет, сто раз разоримся! — беспечно отмахнулся он. А главный зоотехник ухмыльнулся, показав дешевые вставные зубы из железа, и добавил к словам директора:
— Много тут таких умников крутых до вас было. И все грозятся, только вот мы их посылаем подальше, и ничего!
В этот момент Васильев впервые за полчаса препирательств подал голос:
— Я бы на вашем месте не стал так явно гордиться тем, что вы всех кидаете. Ведь вас когда-нибудь за такое поведение просто убьют. Есть такие люди, которым это несложно. Гораздо проще, чем не убивать.
От неожиданности главный зоотехник нервно рассмеялся, но стоило ему взглянуть на Васильева, как смех перешел в удушливый кашель, а лицо покрылось красными пятнами.
— Вы зря смеетесь, — невозмутимо продолжил Васильев. — Уверяю вас, это не так смешно, как вам сейчас кажется.
Зоотехник резко замолк и вдруг как-то странно зафыркал.
— Это смех сквозь слезы, молодой человек. Сквозь слезы, — всхлипнул он и быстро вышел из кабинета.