Невроз можно либо вылечить, либо просто взять измором.

Ничто так не отбивает смрад смертности, как хорошие духи.

Этот мир - место куда более важное, чем заставляют нас верить торговые корпорации. Позвольте людям быть слишком серьезными, позвольте им слишком помногу думать, и они утратят стимулы потребительства. И тогда - бабах! Сама идея шопинга вылетит в окно.

Бен молча стоял в его одеревенелой добродетельности, во всей любви, которой он желал и не желал.

Зал прощания чем-то напоминал дом, в котором она выросла. От него веяло таким же душком старательно организованной нормальности.

— Ладно, — сказала она. Бабушка перекатывала во рту жесткий катышек гнева, и кисло-сладкий вкус его ей не нравился.

Зои понимала: сын осудит ее за то, что она умирает. Да и разве смерть не единственный непростительный поступок на свете?

Она почти позволила раздражению, гневу, дергающему, как зубная боль, вызванная завязшим в дупле хрящиком, взять над ней верх.

— Джамаль?
— Что?
— Да ничего. Просто сделай мне одно одолжение, ладно?
— Какое?
— Не вырастай говнюком.

Он кивнул, втянул сквозь зубы воздух, четвертную ноту воздуха, и Зои подумала, что отец, может быть, пробует этот день с его увядающими обещаниями на вкус.

Торт стоял на кухонной стойке, предлагая безмолвной комнате полюбоваться его лепестками и листьями, бледно-синими завитками поздравительной надписи. Глядя на него, Мэри ощущала удовлетворение столь простое, что ненадолго оно представилось ей фундаментальным состоянием человека, а все крайности утрат и опустошения — лишь отклонениями от этой нормы.

— Я об этом ни одному человеку не рассказывала. Муж знал, а дети — нет.
— Ну, теперь вы исповедовались. Это что-нибудь изменило?
— Да вроде бы нет.
— Исповедь вообще сильно переоценивают, так я считаю.

Тетя Зои решила позволить своему телу умереть и тем не менее жить. Так она сказала, сидя завернутой в одеяло на террасе дедушки Бена. От тети Зои исходило холодное белое свечение, блестящий, мертвенный нецвет.

Он не окликнул Джамаля, не позвал по имени. Не хотел отдавать его имя воздуху.

Но Виллу, похоже, не дано было влюбиться в существо столь сложное и неуяснимое, как другой человек.

Прозвучавшее в его голосе раздражение удивило Сьюзен. Тодд никогда не злился, не хмурился. Он был точь-в-точь как стол, украшенный апельсинами и кувшином молока.

И она коснулась его волос. От них исходило легкое электрическое потрескивание, еле слышный гул его существования.

Ладно, может, оно немного и странно, но он понял, что ему нравится мысль о вышивальщицах, ослепших ради того, чтобы создать вот это — огромный миг, состоящий из витражей, музыки, непоколебимых белых скипетров гладиолусов, ярких и чистых, как факелы, горящие в разноцветном сумраке храма. В нем было что-то от воскрешения, в этом миге, что-то от высвобождения из малого мира.

Он стыдился своего тела, тела расставшегося с молодостью мальчишки, и стыдился желания приукрасить его. Куда легче быть циничным, демонстративно хилым. Куда легче сидеть в барах и отпускать шуточки. Теперь он признал это - признал в себе тщеславие такого рода.

— Может быть, может быть, — сказала Кассандра. — Такое уж у меня хобби, на дух не принимать красавцев, которые полагают, что солнце и встает из их жопы, и садится в нее же. Прости за нехорошее слово.