Город Брежнев

Это Славка обожал комедии, особенно трюковые, особенно французские, и все грозил после дембеля сводить Виталика на «Не упускай из виду» и «Высокого блондина в черном ботинке». Виталик же с детства не слишком любил фильмы, в которых какой-нибудь Пьер Ришар неминуемо проваливался сквозь стеклянную крышу, потом сквозь чердак, верхний этаж – ну и так далее. Потому что классе в третьем понял вдруг, что это только в кино несчастных рыжих все-таки ловят в гору шуб или ванну с жидким бетоном, а на самом деле они так и падают – сквозь первый этаж, подвал, фундамент, метро, ад с чертями или кипящую магму, что уж там выше чего находится. И каждый слой хуже предыдущего, и каждый слой не последний.

Я никогда не думал о том, что люблю. Я до этой минуты вообще не был уверен, что люблю, и уж, во всяком случае, это слово старался не употреблять. Любовь – дурное слово, его либо бабы используют, потому что дуры, либо школьное и вообще всякое начальство, когда про Родину говорит. Бабы ищут кино и книжки про любовь, спрашивают своих мужиков: «А ты меня любишь?», говорят своим детям: «Иди, полюблю», а чужих детей изводят оскорбительным вопросом: «Кого больше любишь, маму или папу?» Как будто на этот вопрос есть ответ, который не обидит маму или папу. Как будто женщина любит своего ребенка, лишь когда обнимает и целует, а если он хотя бы на метр отошел, то на фиг ей не сдался. Как будто мужик, сказавший: «Я тебя люблю», физически чем-то отличается от мужика, сказавшего: «Я тебя не люблю», а тем более промолчавшего. Видимо, бабам это слово нужно, чтобы самим себя уверить – что она любит, или что ее любят, или что кто-то кого-то любит, а значит, мир крутится в нужную сторону. А когда сама она говорит: «Я тебя люблю», это, по сути, приказ, первое предложение договора. Я тебя люблю, значит ты… и дальше какое-то обязательство второй стороны. Я тебя люблю – значит ты любишь меня, или делаешь что-то для меня, или обязан мне чем-то.
И начальству это слово нужно затем же, вдруг сообразил я. Вы любите Родину, школу, родителей, друзей – а значит, обязаны делать вот это, это и еще в свободное время три раза в неделю по полтора часа вот это. Конец договора. Не выполнил – не любишь. Не любишь – не человек.
То есть про любовь спрашивают с одной целью – заставить. А я не люблю, когда заставляют.

А я и не знал, что в Брежневе есть театры. То есть про один знал, вывеска «Театр-студия „Ника“» висела прямо на пути к мамкиной работе, я мимо пробегал за ключом или деньгами. Но на спектаклях не был, а о том, что там могут играть пацаны и девчонки моего возраста, и подумать не мог. Пацаны и девчонки моего возраста в основном рассованы по спортсекциям, музыкалкам и художественным школам. А в последнее время по конторам да стройкам и «Ташкентам». Всегда же так: если что-то тебя не касается, то этого чего-то и не существует. Америки нет, Плутона нет, спелых бананов тоже, а заодно и активных пионеров-комсомольцев, которые усердно паяют искусственные спутники Земли, строгают настоящие парусники, фигачат на ионике в самодеятельном ВИА, снимаются в кино и ездят в «Артек».
А они есть, оказывается.

Зрелище было довольно ржачным, но ржать я не мог, потому что дочку Бабы-яги играла Танька.
Мне не понравилось, как она играла, говорила и вообще вела себя. Как шмара какая-то, честное слово. Я даже сомневался в том, что она играет, а не натурально собирается повалить рыжего на пол и нахлобучиться сверху. Меня аж в жар бросило, так что я потихоньку стянул кофту, оставшись в парадной концертной рубашке. Было неуютно, хотелось то ли свистнуть и рявкнуть: «Э, закончили порнографию там!», то ли тихо уйти, и пусть они резвятся как хотят. Но на сцену выперлась троица Горынычей, которая наехала рыжему на уши так, что я аж крякнул, – причем неожиданно самым жестким оказался не конторский, а комсомолец, по полной, мне рыжего жалко стало.
Я даже немножко отвлекся от Таньки, притихшей и испуганно присевшей в сторонке, от рыжего, которому натурально заломили руки и готовились делать что-то неприятное, и вообще от сцены. Задумался: это что, получается, тот самый случай, когда сказка – ложь с намеком? Типа конторские могут дерзить как хотят, а рыжие перед ними прыгать, но потом придет комсомолец-активист и поставит любого раком? И тогда это, наверное, правильная сказка? А можно и по-другому считать: что комсомолец круче и беспощадней любого конторского – тот в морду даст, а этот вон башку отрезать собирается вполне серьезно. И тогда сказка что – антисоветская? Принято говорить, что власть строгая, но справедливая, с этим фиг поспоришь. А если наоборот – справедливая, но строгая? Или справедливая, но жестокая? Или просто жестокая по-любому, а насчет справедливости уж как получится?
И власть не виновата, никто не виноват, просто жизнь так устроена: справедливость в ней то ли есть, то ли нет. Запланирована, но, как говорится, поставщики и смежники подводят. А вот жестокость всегда с перевыполнением плана идет. То, что я это понимаю, – нормально, конечно. А то, что это на сцене показывают или там в фильме, – это разве нормально? По-моему, антисоветчина немножко. Или нет?

– Артур, ты правда меня до ДК проводишь и на репетиции останешься? – спросила Танька, очень медленно подходя.
– Ну да, сказал же, – подтвердил я недовольно.
– Тогда руку давай.
Блин, подумал я, посмотрел по сторонам и неловко подставил локоть. Танька взялась за него очень ловко – не вцепилась, не прижалась и не повисла, как многие бабы на парнях висят, – но и буквой «Ю» не держалась, чтобы, значит, обязательно длинная черточка посредине. Она именно опиралась на мой локоть, но не как на перила, а как, не знаю, на дружеское плечо. Возможно, именно это и называется чувство локтя, а не то, чем нам классная в той школе плешь проедала.

– Да я вот не знаю, – сказал Виталий.
– Что не знаешь? Хочешь ли учиться? Ну а как без этого, Виталь. Как завещал великий Ленин, как говорится, ну и вот здесь конкретно – необходимо просто. У нас тут особое производство, мы, честно говоря, от всяких америк с япониями технологически отстаем лет на тридцать, а на КамАЗе – сильно меньше. По нашим меркам тут оборудование будущего, и обращаться с ним должны, по уму-то, люди будущего. Это все херня про то, что гуманитарии – люди будущего, понимаешь? Гуманитарии – они всегда одинаковые, это в лучшем случае. Какой-нибудь Аристотель или там Хайям – он ведь поумнее современного философа или поэта будет, который про «Я, ты, он, она» пишет, я так считаю. А инженер, энергетик или литейщик, любой вот отсюда, любого технического гения столетней давности за пояс заткнет. Потому что НТР. Ну и вообще, только производственники делают будущее, а остальные – надстройка. В техникуме учил такое?
– Да в школе еще, – сказал Виталий. – Хотя чего там НТР – кончилась она давно.
– В смысле?
– Ну в смысле – вот начало и середина века, да? Огромная же разница. Были кони – стали машины, авиация настоящая, автоматы, так дальше. А вот если посмотреть наше время и середину века – ну как бы нет особой разницы, не вижу я просто. Телевизоры – так они тогда были уже, холодильники тоже, ЭВМ даже. Вот.

Фильмов так и не было – даже задолбавших «Офицеров» с «Мимино». Жаль, а то бы я проверил, что еще оттуда вырезали. Из фильмов часто вырезают ненужные кусочки – из иностранных секс, из наших политику всякую или предателей. В «Офицерах» в последний раз, например, китайского кусочка не было, совсем. Я даже сперва решил, что показалось, пацанов спросил – они тоже заметили. Еще поржали, что через пару лет фильм короткометражным станет, если другие страны борзеть будут, как Китай. А Максик в августе говорил, что теперь и «Мимино» показывают обрезанным, без прикольного эпизода с Крамаровым. Если это правда, то Крамаров в самом деле сбежал за границу. Тогда и «Джентльменов удачи» теперь показывать не будут. Жалко. Хоть и правильно. Нефиг предателей смотреть.

– Вафин, я шучу с тобой как бы? – спросил Витальтолич тем самым голосом, страшным.
Я перестал улыбаться и воскликнул, кажется, плаксиво:
– А что я делать-то должен?
– Делать так, чтобы я не порвал.
– Драться, что ли?
– Поможет, думаешь? – спросил он с интересом. – Давай попробуем.
Я отбежал на метр.
– Во, теплее, – сказал Витальтолич.
– Так что, всегда сматываться надо? Да ну. Западло.
– А сдыхать не западло?
Я пожал плечом:
– Смотря за что.
– Во-первых, не обязательно бегать – можно убалтывать или, я не знаю…
– Гы, – сказал я, и Витальтолич опять хлопнул меня ладонью по лбу. Вернее, мазнул, я успел голову убрать.
– Вот, – сказал он удовлетворенно. – Или вот так.
– Вы же сами говорили, что я защищать должен. Защищать – или бегать и уклоняться вот так?
– А какая разница? Ты мужик, значит должен защищать. Себя и своих как бы: семью, родню, землю. Даже которую только что отвоевал. Друга.
– А если друг мудак и сам нарывается?
– Ну… Это надо друзей нормальных выбирать.
– Да как их выбирать? – удивился я. – По красоте, что ли, или по тому, что анекдоты прикольно рассказывает? Друг – это ж не самый умный или там самый красивый. Этот тот, за кого ты любому пасть порвешь. И он за тебя. А то, что он мудак и дебил, вопрос второй.
– Ну да, – сказал Витальтолич с сожалением. – Ты какой-то дикий идеалист, Вафин, но прав, наверное. А тогда скажи, с порванной селезенкой ты кого и как защитишь? Ты башкой не мотай, ты слушай. Я про во-первых сказал, теперь дальше. Во-вторых, жить не западло. Вот подыхать по глупости или из гордости, без разницы, – это да. Никогда не давай себя убить. Никому. Без предупреждения, с предупреждением – не волнует. Нет такой вещи, из-за которой ты это позволишь.
– А мамка? – спросил я.
– Ну, мамка, – повторил Витальтолич, запнувшись. – А мамке легче, что ли, будет, если ты как бы того? Бред.
– А Родина?
– Родина – мать, – сказал Витальтолич и, кажется, опять разозлился. – Упор лежа принять, пятьдесят отжиманий.

Сам я дискотеки не любил. Музыка громкая и дурацкая, танцы и того хуже, а медляки – ну какой в них смысл? Пообжиматься интересно, конечно, – но не у всех ведь на глазах, тем более у вожатых с воспитателями. А если мне, допустим, какая-то девчонка нравится, то при всем народе выставляться – тупизм и стыдобень. А вот эти «по многочисленным просьбам зрителей выключаем свет на две минуты» – вообще дебилизм, хоть всем и нравится. Особенно если свет врубают не через две минуты, а секунд через сорок, когда все только разгорячились и ушли в процесс ощупывания чего под руку попало и зарывания носом куда получится, – все дергаются, судорожно отлипают друг от друга и поспешно озираются по сторонам, чтобы увидеть, а как выглядят соседи. Они, понятно, так же и выглядят. А свет всегда раньше времени врубают. Как будто мы им кролики – подопытные, в смысле. Да и в любом смысле, в общем-то. Я если решу клоуном работать, в цирк попрошусь, а если подопытным кроликом – в НИИ какой-нибудь. Добровольно и бесплатно в этой роли выступать не прикольно ни разу. Тем более под одну и ту же музыку.