Цитаты из книги Сабакі Эўропы

У прыватнага сэктара — справы прыватныя.

Молча ожидая лифт, они с гидом чуть было не взялись за руки, но посмотрели друг на друга – и передумали.

А дальше ничего. Виктор Баум никогда больше не бывал за границей. Он пошёл в армию, так решила семья. И пришёл из неё, как здесь говорят, уже совсем другим человеком. Замкнутым, молчаливым… Про таких говорят: немного того.

Чернила - дешёвые суррогатные креплённые плодово-ягодные вина.

Здесь – душно. Здесь – страшно. Здесь некому читать и писать не для кого. Не писать же для этих пенсионеров и не доказывать же им, что любая кошка понимает в поэзии больше, чем они все.

Тридцать минут обсуждает страна Новость, а дальше другая нужна.

когда-то здесь был большой тенистый сквер, и на берегу канала загорали люди, а с моста дети бросали в зелёную, застывшую воду щепки и бумажки. Но городу не хватало места. Как и каждый город, этот тоже требовал себе всё больше пространства – чтобы победоносно заполнить его и оглушить материей пустой пейзаж.

«Райх… – снова отозвался Он. – Дас Райх. Мой дорогой Скима, единственные империи, которые ты здесь найдёшь, это “Империя обоев” и “Империя вкуса”… А что касается разговоров… Да, здесь можно говорить о чём угодно…»

Они вышли на круглую площадь, в центре которой стоял памятник: вытянутая остриём в небо стрела, у подножия которой замерли каменные фигуры людей с оружием в руках. Так он и представлял себе Райх. Устремившимся к небу – и с прижатыми к земле фигурами живых существ.

Скима нарочно обходил очищенные от наледи асфальтовые дорожки и ступал так, чтобы под ногами хрустело. Это было похоже на музыку: хру, хру, хру…

Скима сел на кровать, облизнулся и вздохнул. Дальше играть в эту игру он не собирался.

За пограничником неспешно, хищно прошёл усталый таможенник.

Ничего, научитесь, – пограничник перешёл на русский и широко улыбнулся. И от этой пограничной улыбки стало ещё более уныло. – Главное – внимательно слушать. Слушать. Понимаете? И слушаться.

Пограничник строго взглянул на него и потом долго, с наслаждением светил фонариком в глаза: как будто мистер Мартинен мог скрывать там, в невидимой глубине, какие-нибудь запрещённые предметы. Там, под длинными ресницами, за зелёными зрачками узких глаз, в чистой слезе, которую выгнал из тупой железнодорожной бессонницы ослепительный казённый фонарик.

«Матти Мартинен, – сказал невысокий пограничник с лицом таким невесёлым, будто его родили прямо на этой колючей проволоке за окном. – Мар-ти-нен».

«Вы умный человек, – сказал Матти и даже остановился, чтобы заглянуть прямо Скиме в глаза. – Я всегда уважал немцев. Правда, русских чуточку больше…»

Хотя бы на три дня побыть частью чего-то великого, исторического, восстающего из пепла…

…у меня с детства слабость к великим целям и большим вещам. Мой отец голосовал за Великую Европу. А я голосую за Великую Россию.

Во рту его послышался тихий шорох, как будто внутри него пролистали книгу, – и скрипучий голос произнёс что-то по-английски.

Вывеска на трёх языках что-то говорила вошедшим сюда, но что, понять было трудно.