Портреты

Двадцатое столетие - это век эмиграции, вынужденной или добровольной. Другими словами, это столетие бесконечных прощаний, переполненное памятью о расставаниях.

В Египте людей всегда изображали в профиль, это соответствовало египетским представлениям о продолжении полноценной жизни после смерти.

Запечатлеть облик - значит назвать по имени, а имя - залог непрерывности существования.

Не имеет значения, какого мы роста, когда вплотную подходим к поверхности камня, огромны мы или малы, - значение имеет только одно, сквозь какую каменную толщу мы прошли.

"Тьма" не совсем точное слово, но другого мы не знаем. Это не тьма ночи и не тьма невежества. Время от времени все мы пересекаем зону этой тьмы и тогда вдруг видим все: настолько "все", что ничего не можем различать. ... Это то внутреннее пространство, из которого явилось все на свете.

Перед историей все равны.

Критик - это тот, кто раздает оценки и разглагольствует о вещах, в которых ничего не смыслит. Нет, критик, конечно, получше арт-дилера, но все равно тип крайне неприятный.

...нам подавай гнев и мудрость, а гармонии нам не надо.

... назвать человека "художественным критиком" значит нанести оскорбление.

Удивительно, что музыка – одна из очень немногих неподвластных войне вещей.

Так же как главная тема поэзии – ход времени, главная тема живописи – мгновение, ставшее вечностью.

Когда сдираешь с животного шкуру, начинаешь кое-что понимать в плоти.

В «Давиде» Донателло детородный орган молодого человека скромно занимает свое место – как палец руки или ноги. В «Давиде» Микеланджело тот же орган оказывается центром всего, и любая другая часть тела отсылает к нему с почтительностью, как к чуду.

Для художника истина – всегда переменная величина.

Ватикан ... подавляет. Зажатый между его мирским богатством, с одной стороны, и длинным перечнем вечных мук за грехи – с другой, посетитель чувствует себя совсем крошечным.

Брейгель – один из самых суровых и беспощадных художников в истории.

Леонардо – вершина человеческого духа, окутанная облаком тайны.

Без ада богатство выглядело бы как воровство!

В истории живописи иногда возникают странные пророчества – пророчества, о которых их автор не помышлял: как если бы зримый мир сам оказался вдруг во власти собственных кошмарных видений.

Большинство намеренных пророчеств не сбывается, поскольку история изобретает все новые ужасы (даже если некоторые со временем исчезают), но не в силах изобрести нового счастья: счастье всегда одно, то же, каким было всегда.