Цитаты из книги Образы Парижа

Утром и вечером я медленно иду вдоль сплошного искушения умереть – вдоль Сены.

Профессии, таланты порождают конкуренцию, гениальность – зависть, любовь – ревность, патриотизм – войну, религия – фанатизм; и что может быть опаснее человека, уверенного в своем обладании истиной и твердо решившего принести счастье всем остальным: он скорее перемелет их в прах, чем откажется от своего замысла.

Каждый день в один и тот же час я встречал на переходе в Пасси женщину с брезгливо-унылой гримасой на лице и постоянно адресовал ей точно такую же гримасу. Постепенно выражение ее лица изменилось - она не хотела уподобляться мне.

Ах, месье, когда любишь так сильно, за­бываешь обо всем – даже о том, что страдаешь.

Когда отдыхают руки, которые обычно много работают, они внушают благоговение, подобно священным реликвиям.

Прогулка вдвоем: обоюдное нетерпение, уравновешенное взаимной предупредительностью.

На искусственном пруду в Тюильри дети отправляют в плавание свои кораблики с белыми парусами, а другие на эспланаде запускают воздушных змеев. Мимо проходит почтенного возраста женщина в трауре, одна, со скрещенными на груди руками. Один из детей внимательно смотрит на нее, потом с серьезным видом спрашивает:

• А почему эта дама ни во что не играет?
• О, конечно, играет, мой дорогой! - отвечает мать. - У нее есть и свои кораблики, и воздушные змеи. Просто ты еще слишком мал, чтобы их увидеть.

Счастливым можно стать вез­де. Достаточно захотеть им быть, или поверить, что ты уже счастлив.

Два человека не могут быть похожими, как две капли воды. Говорят: ну, он почти как тот. Тот, да не тот. Ни у кого нету второго себя. Один – это один, другой – это другой.

– Я никогда не вру.
– Это очень разумно, – ответил я, – так вам бу­дут верить на слово.
– Дело в том, месье, – сказал он, – что правда – это самая большая ложь, какая только может быть.

С площадки автобуса, куда только что поднялся, я замечаю сидящего внутри молодого человека, чья манера чтения крайне оригинальна: вниматель­нейшим образом изучив очередную страницу, он вырывает ее, сминает в кулаке и выбрасывает в окно.

Профессии, таланты порождают конкурен­цию, гениальность – зависть, любовь – ревность, патриотизм – войну, религия – фанатизм; и что может быть опаснее человека, уверенного в своем обладании истиной и твердо решившего принести счастье всем остальным: он скорее перемелет их в прах, чем откажется от  своего замысла.

Муж иногда путает руки жены со своими, и эта порожденная любовью привычка стирает как по волшебству все прежние различия, все былые тайны. После десяти лет брака медовый месяц вновь восходит над людьми, у которых оста­лись в конечном счете лишь их здоровье, аппетит, сон, гнев, гордыня, самолюбие, любовь. Любовь? Но кого же они любят? Скворца, обезьянку, бас­сет-хаунда, сиамского кота или горлицу, которые ждут их дома.

Для него оно – нечто неведо­мое, таинственное, и вот именно эту неизвест­ность, эту тайну он любит, если предположить, что любовь к кому-то – зачастую лишь тайный способ ненавидеть самого себя, не зная о том, и постоянно доказывать себе это, ничего не говоря.

Меня всегда неудержимо влекло к преступни­кам – я им сочувствовал и одновременно ими вос­хищался, в глубине души будто сознавая, что лишь в оковах можно наконец-то стать по-настоящему «свободным»; и не потому ли я желал для себя их оков и их стражи, что в моих глазах это сближа­ло их с Христом? Такое сходство присуще любому преступнику, даже тому, кто полностью заслужи­вает казни.