Цитаты из книги Воденников в прозе

В своё время Набоков написал, что его мать, когда он заболевал ангиной или гриппом и кожа его на веках становилась прозрачной, а лоб - горячим от температуры, переходила с ним на "вы", словно хрупкое "ты" не могло бы выдержать груза её обожания. Господи, какая чудесная формулировка: "груз обожания"! А что мы можем предложить тем людям, которых любим и о которых беспокоимся? Ты моя кошечка, мой пёсик, мой цветочек?

Что же касается конца, неминуемого финала, обязательного расставания... Ну, значит, распадёмся. Ну, значит, расстанемся. Предадим. Но пока это длится - это же круто?

• Нет, - говорит твоё вечное желание конца.

Любил, сражался, погиб за тебя и всё равно говорю, что "люблю".

<...> ну у каждого своя дурь, кто-то вот, например, календарики собирает.

О мужском увядании говорить как-то не принято. Считается, что это бренное женское дело. С её прялкой, гаданием, кокошником и туфельками, которые жмут стопу.

А нас не увидят, пройдут, отодвинут плечом, отлетишь к стенке, отлежишься в грязном снегу и дальше пойдёшь.

Был цветок, и нет его. Пела дикая хищная птица, белокурая сирена, - и кончилась. Отлетела.

Всего лишь один крик этой гениальной женщины - и он готов забыть обо всём <...> Потому что такая, видимо, сила была в ней. Такая тайна. Такая плещущая бездна любви и смерти.

Потому что мы уже умерли. Для всех. Бывших и будущих.

<...> думаю: насколько же первый поцелуй - всё-таки всего сильнее в любви. Именно поцелуй. И именно первый. Ни секс, ни объятия, ни трение сухими телами, ни пот и дрожь первого сцепления, ни жар, ни жир волос, ни первая ночь, ни последняя. <...> Второй поцелуй такого ощущения уже не даёт. Начинается жизнь, война, большая жратва вожделенья, хлебные крошки любви, и никакая уже не свобода.

...Вот если он меня полюбит заново (правда, я этого тоже уже не узнаю), скрепит меня ниткой своей любви (все швы, все суставы, все жилы, запустит опять кровоток), вот тогда я с ним, может, и поговорю (а читать - это и есть разговаривать, и целовать - это тоже сильно и медленно разговаривать): через время, через одежду и доски, заживо схороненный вампир в ботинках на лёгкой подошве, - всё станет на свои места.

И тут я осознаю, что эпоха опять, в очередной раз, сдвинулась и щель времени ползёт по только ему, времени, понятному шву.

Вот и расцвёл на нашей ледяной почве, где шесть месяцев зима, дикий, колючий и невзрачный цветок нашей неврастении (моей-то уж точно).

Лиса-оборотень, привлекая чистого сердцем (разделив ложе с ни разу еще не источавшим из себя мужской силы, она бы приворожила его к себе и сочеталась с ним брачными узами, чтобы обрести бессмертие), обольстила шайку грабителей, чей старший главарь хотел сделать ее своей женой, но та полюбилась и второму главарю, и третьему, и четвертому, да и многим другим.

Так ведь всегда и бывает! Как приехал ты в огромный Египет, сразу первым делом на фараона и налетел. «Ну как ты там, брат фараон?» – «Да все как-то так, брат». Грустный смайлик.

Это написал Бродский. Написал о старении. Он был внимательным и беспощадным. За это вы его и любите.

Смешно смотреть на приятеля, когда говоришь ему без сексуального подтекста, что он красив. Сначала он пугается, смущается, думает, что тебе нужны его деньги. Садится на кошелек, говорит, что дома его забыл. Но когда понимает, что никакого сексуального подтекста нет и деньги его дурацкие не нужны (ну, может, только чуть-чуть!), то раскрывается и расцветает.

Мальчику что принято говорить с пятилетнего возраста? Что он сильный и умный. Что он должен защищать девочек и слушаться маму. Что он сейчас получит по попе, если не уберет свои игрушки. Что вот он уже получил по попе и скоро получит еще.