Ведьмино отродье

Он не чурался безвкусицы в своих постановках, но безвкусица безвкусице рознь.

В мире искусства все очень непросто, театральная жизнь больно бьет по самолюбию. Слишком много отказов, разочарований, провалов. Чтобы выжить в театре, нужно иметь стальную кожу, железное сердце, несгибаемую силу воли и тигриную хватку, причем для женщины это верно вдвойне.

Анна-Мария и Чудо-Мальчик безукоризненно отрепетировали свои сцены. Она восторженна, девственна и непосредственна, он влюблен и трепещет. Он влюблен и трепещет не только на сцене, но Анна-Мария старательно этого не замечает. С самого начала она выбрала роль матери-воспитательницы, направленную на инспирацию сыновней любви, а не страстного вожделения в коллегах-актерах.

Кажется, она находит его забавным. Это хорошо, говорит он себе. Смешной старый чудак в данном случае – выигрышное амплуа.

Настроение меняется. Все постепенно налаживается. Когда с головой уходишь в заботы, это всегда помогает.

Конечно, они не специально. Они не хотели его задеть. Они не могут ничего знать. О нем, о его больной совести, о самобичевании, о неизбывной печали.

Осторожнее, говорит он себе. Не раскисай. У Просперо всегда все под контролем. Более или менее.

– А я не согласен, – говорит меннонит Крампус. – Не хочу быть королем. Он только ноет и стонет. Я хочу быть Калибаном.

– Я режиссер, и последнее слово за мной. Может быть, вы получите не те роли, какие хотите, но такова жизнь. Никаких возражений не принимается. Никакого давления, никаких уговоров. Театр не республика. Это монархия.
– Кажется, вы говорили, что мы команда, – угрюмо произносит ЗакраЛось.
– Да, вы команда, – говорит Феликс. – Но я режиссер, а режиссер – царь и бог. Мое решение окончательное и обжалованию не подлежит. Опытные актеры об этом знают, да?
Ветераны молча кивают.

– Положите, пожалуйста, сумку на ленту и пройдите под рамкой. Что у вас в сумке? Что-то острое?
– Вязальные спицы, – говорит Анна-Мария.
Феликс ошеломлен. В его представлении вязание и Анна-Мария – вещи несовместимые. Но Дилан и Мэдисон снисходительно улыбаются: женские штучки.
– Прошу прощения, мэм, но спицы придется оставить здесь, – говорит Дилан.
– О господи, – говорит Анна-Мария. – Я что, завяжу кого-нибудь до смерти?