Голэм

Человек – это стеклянная трубка, сквозь которую катятся разноцветные шарики: почти у всех один шарик, за всю жизнь. Если шарик красный, значит, человек «плохой». Желтый – человек «хороший». Бегут два, один за другим – красный и желтый, тогда у человека «нетвердый характер». Мы, «укушенные змеем», переживаем в течение одной жизни все, что происходит с целой расой за целый век: разноцветные шарики бегут через трубочку, и когда они на исходе,– тогда мы становимся пророками – становимся зерцалом Господним.

Когда я пыталась им объяснить, что важным - существенным - в Библии для меня, как и в других священных текстах, является чудо, и только чудо, а не прописи морали и этики, способные привести к суду скрытыми путями, они отвечали мне банальными фразами, потому что боялись откровенно признаться, что из религиозных писаний они верили лишь в то, что с таким же успехом можно было бы найти в гражданском кодексе. Стоило им услышать слово 'чудо', как им уже становилось не по себе. Они признавались, что у них уходит почва из-под ног.
Но ведь что может быть прекраснее, когда почва из-под ног уходит!
____________
Нищета

У Гиллеля снова появилась улыбка сфинкса: — Каждый вопрос, рождающийся в человеке, получает свой ответ в то мгновение, когда он поставлен его духом.
— Вы понимаете, что он хочет этим сказать? — обратился ко мне Цвак.
Я ничего не ответил и затаил дыхание, чтоб не пропустить ни одного слова Гиллеля.
Шемайя продолжал.
— Вся жизнь не что иное, как ряд вопросов, принявших форму и несущих в себе зародыши ответов, и ряд ответов, чреватых новыми вопросами. Кто видит в ней нечто другое, тот глуп.
Цвак ударил кулаком по столу.
— Ну да, вопросы, которые каждый раз звучат по-новому, и ответы, которые каждый понимает по-своему.
— Именно так, — ласково сказал Гиллель. — Лечить всех людей из одной ложки — это привилегия врачей. Вопрошающий получает тот ответ, который ему нужен, иначе люди не шли бы по путям своих стремлений. Вы думаете, что наши еврейские книги просто по прихоти написаны только согласными буквами? Каждый должен для самого себя подыскать к ним тайные гласные, которые открывают только ему одному понятный смысл — иначе живое слово обратилось бы в мёртвую догму.

Кстати, вот вы заговорили о картах: господин Цвак, вы играете в тарок?
— В тарок? Разумеется. С детских лет.
— В таком случае меня удивляет, как вы спрашиваете о книге, в которой заключена вся Каббала, если вы сами тысячу раз держали ее в руках.
— Я? Держал в руках? — Цвак схватился за голову.
— Да, да, вы. Вам никогда не приходило в голову, что в колоде тарочной игры 22 козыря — ровно столько, сколько букв в еврейском алфавите? Да и в наших богемских картах не достаточно разве явно символических фигур: дурак, смерть, черт, страшный суд? Уж слишком, милый друг, вы хотите, чтоб жизнь кричала вам на ухо ответы.
Вы, конечно, можете не знать, что "tarok" или "tarot" значит то же самое, что еврейское "Tora" — закон, или древнеегипетское "tarut" — вопрошаемый, или архаическое зендское "tarisk" — "я требую ответа". Но ученые должны были бы это знать, прежде чем утверждать, что тарок появился в эпоху Карла Шестого. И точно так же, как пагад является первой картой в колоде, так и человек — первая фигура в своей собственной книжке с картинками, свой собственный двойник: еврейская буква "алеф", воспроизводящая форму человека, указывает одной рукой на небо, другой вниз, это значит: то, что наверху, то и внизу, то, что внизу, то и наверху. Поэтому я и сказал раньше: кто знает, действительно ли вас зовут Цвак, а не "пагад".