Суд совести истории и историка

Сотрудничество ученых, согласованность методов, аналогичные пути развития различных дисциплин. От одной из отраслей филологии — я говорю о филологии сравнительной, зародившейся в XVIII веке в связи с открытием санскрита в Европе,— отпочковалась новая наука, лингвистика. Но перед тем как обратиться к статическому изучению языковых явлений, независимому от исторического языкознания, она посвятила себя почти исключительно именно этой дисциплине. Подобная эволюция может служить отдаленным и грубым прообразом развития, которое наверняка предстоит истории, когда от общего исследования, исторических систем — народов и наций, если угодно, — она перейдет (в форме, которую трудно предугадать заранее, ибо форма эта будет во многом зависеть от прогресса смежных дисциплин) к статическому изучению исторических фактов... А пока смиримся и не будем указывать ей иных задач, кроме постановки общечеловеческих проблем. Этого требует от нас как приверженность к гуманизму, так и предвидение того, чем когда-нибудь станет история — наукой об исторических фактах.

Постоянно устанавливать новые формы связей между близкими и дальними дисциплинами; сосредоточивать на одном и том же объекте исследования взаимное усилия различных наук — вот наиглавнейшая задача из тех, что стоят перед историей, стремящейся покончить с изолированностью и самоограничением, — задача самая неотложная и самая плодотворная.
Речь идет не только о заимствовании понятий, хотя иногда оно и необходимо. Но прежде всего — о заимствовании методов и духа исследования. Сегодня это, как правило, проблема искателей-одиночек, вынужденных просить поддержки у соседей. Завтра мы станем свидетелями фактического сотрудничества ученых разных специальностей, объединивших свои усилия в рамках одного коллектива: физик, скажем, ставит проблему; математик вносит вклад в ее разработку, используя свое виртуозное владение языком науки; астроном, наконец, выбирает в бескрайних небесных просторах именно те светила, которые следует избрать, и начинает наблюдение за ними. Таким, я думаю, будет положение вещей в грядущем. Оно лишит работу исследователя ее интимного характера. Работа перестанет быть глубоко личным делом отдельного человека, его духовной сферы. Но известная потеря личностного характера труда возместится его возросшей эффективностью. Хотим мы этого или нет, времена ремесленничества постепенно отходят в прошлое. Подобно остальным своим собратьям, кустарь от науки — а именно таковыми все мы и являемся,— которого мы любим даже за его пороки и чудачества, который все делает самостоятельно и вручную: сам вырабатывает свои методы, сам определяет область исследований, сам составляет их программу, — этот кустарь скоро исчезнет с нашего горизонта, примкнув к неисчислимому сонму мертвых красот. Но иная красота уже начинает вырисовываться на земле.

Тысячелетия назад пыльца цветущих деревьев осела на поверхности северных болот. Современный ученый, рассматривая эту пыльцу в микроскоп, кладет ее в основу захватывающих исследований о древнем населении тех мест, — исследований, которые не могла бы должным образом произвести историческая наука, даже присовокупляя к данным, почерпнутым из текстов, данные топонимики и археологии. Пыльца тысячелетней давности превратилась в исторический источник. История претворила эту пыльцу в свой мед. Ничего не отвергая, история пользуется всем тем, что только может изобрести или предложить пытливый человеческий разум, жаждущий восполнить утрату текстов и провалы забвения...

История — наука о Человеке; она, разумеется, использует факты, но это — факты человеческой жизни. Задача историка: постараться понять людей, бывших свидетелями тех или иных фактов, позднее запечатлевшихся в их сознании наряду с прочими идеями, чтобы иметь возможность эти факты истолковать.
История, разумеется, использует тексты, но это — человеческие тексты. Сами слова, которые их составляют, насыщены человеческой сутью. И у каждого из этих слов — своя история, каждое в разные эпохи звучит по-разному, и даже те из них, что относятся к материальным предметам, лишь изредка полностью совпадают по смыслу, лишь изредка обозначают равные или равноценные свойства.
История использует тексты — не спорю. Но — все тексты. А не только архивные документы, получившие, как сказал некто [Физик Буасс], особую привилегию на поставку оторванным от действительности историкам всего их позитивного материала: имен, мест, дат, мест, дат, имен... А и стихи, картины, пьесы: все это тоже источники, свидетельства живой человеческой истории, пронизанные мыслью и призывом к действию.
История использует тексты — это ясно как день. Но не только тексты. А и все источники, какова бы ни была их природа. Те, что находятся в обращении издавна, и те в особенности, что порождены бурным расцветом новых дисциплин: статистики; демографии, заменившей генеалогию в той мере, в какой народ сменил у кормила власти королей и князей; лингвистики, заявляющей устами Мёйе, что всякое языковое явление знаменует собой определенный шаг в развитии общества; психологии, переходящей от исследования отдельных личностей к исследованию групп и масс, — всего не перечесть.

Куда серьезней был кризис всего, что составляло окружение и обрамление истории. Тот современный мир, которым мы так гордились, который был удобным поприщем для нашей деятельности, вселявшим в нас уверенность в неколебимости раз и навсегда усвоенных убеждений; тот мир, где царила строгая математичность физики, возведенной в ранг геометрии, и сама эта физика, лишавшая материю всех ее свойств, сводившая ее к простой протяженности,— сама эта наука о естественных явлениях, изо всех сил стремившаяся к объективности, недоступной человеческому «я», извлекавшая ценности не из качественного, а из количественного; и в особенности та наука о человеческой деятельности, которая складывалась посредством приложения к гуманитарной сфере методов, до сей поры применявшихся лишь в области дисциплин, ограниченных строжайшим детерминизмом,— все это рушилось целыми пластами под неустанным напором новых идей, под воздействием подземных толчков, расшатывавших и потрясавших вековые устои физики.

И вот наступило пробуждение, внезапное и тягостное. Про­буждение в разгар кризиса, в пору сомнений.
Сомнений, порожденных войной [ПМВ]. Сомнений, испытанных теми, кто вновь принялся за свое мирное ремесло, но уже не мог забыть ни на минуту, что их личная цель стала теперь не совсем такой, какую они преследовали бы, не прокатись над ми­ром смертоносный ураган,— что им предстоит, помимо прочего, взять на себя задачи тех, кого уже нет на свете, задачи двух безжалостно истребленных поколений, от которых остались только обломки, подобные кошмарным обломкам лесов, встречающимся в прифронтовой полосе...
«Заниматься историей; преподавать историю; ворошить гру­ды золы, местами остывшей, местами еще теплой, — любой золы, хранящей мертвые следы чьих-то испепеленных жизней... К чему все это? Разве иные задачи, более насущные и, если говорить напрямик, более полезные, не требуют, чтобы мы отдали им остаток своих сил?»

Обратимся к истории Рейна . Вы станете писать эту исто­рию, простодушно исходя из иллюзорного убеждения, будто вам предстоит спуститься вниз по течению событий, тогда как на са­мом деле вам пришлось бы сначала подняться к их истокам. Вы исходите из того, чем является для нас теперешний Рейн — оли­цетворением взаимной ненависти народов, пограничной рекой, ставкой в кровавой игре воинствующих политиканов. И вот мало-помалу вы добираетесь до знаменитого и пророческого места из «Записок» Цезаря, где говорится о Рейне, «разделяющем Гал­лию и Германию». После чего поворачиваете вспять. Разумеется, все так же простодушно. И — готов согласиться — по собственной воле. Но теперь в продолжение всего путешествия вы будете судорожно сжимать в руках два конца одной цепи. Сами того не сознавая, вы перенесли жгучую современность в остывшее лоно былых веков. И нашли ее там именно в таком виде, в каком она была вами же привнесена. Это реакционный метод, хотя вы не отдаете себе в этом отчета.