Цитаты из книги Сумерки

За десять минут, проведенных на ковролине в прихожей, я примирился с тем, что в мире есть место сверхъестесственным явлениям, и навсегда расстался с ощущением покоя и уверенности в собственной безопасности.. И еще научился задавать себе и другим вопросы, даже когда знал, что вместо ответа меня удостоят в лучшем случае недоуменным взглядом. А потом, за следующие пять минут, - преодолевать свой страх, перешагивать через инстинкт самосохранения и, наконец, смеяться над собой.

Когда, обливаясь слезами, я встал с пола и, еще всхлипывая, толкнул изо всех сил дверь, то увидел, то каким-то образом открылось окно; короткие порывы ветра. рвавшегося внутрь и лавировавшего между отворенными ставнями и мебелью, создавали тот странный шум, который я принял за человеческое дыхание. Окно я тут же запер, дверь в комнату, наоборот, распахнул и припер стулом, чтобы она больше не закрывалась, а потом включил по квартире свет. На этом экзорцистский ратуал завершился.

*** - Мы вас пока беспокоить не будем. Вы подумайте, память напрягите. Димедрол, в конце концов, развеется ведь когда-нибудь. Телефончик свой оставьте и наш запишите. Из Москвы пока никуда не пропадайте. И вот еще что - складывается у нас такое впечатление, что до вас тоже пытались добраться. Знаете все-таки, как говорится - "Моя милиция меня бережет". Вы не подумайте, что нам все равно, у нас ведь тоже отчетность страдает. И два нераскрываемых убийства в одном доме для нас хуже, чем одно. С наступающим вас, - заключил майор, швыряя окурок мне под ноги.

Пусть о грядущем конце пока молчат и муэдзины, приглядывающие за своей беспокойной паствой со сторожевых вышек минаретов, и затуманивающие рацио дымом кадил православные попы. Пусть католические священники не умножили еще свои обороты, задирая цену на индульгенцию желающему причаститься человечеству. Хватит времени - будут и лжепророки с сектантами, и чудесные планы спасения с последующим разоблачением, и оргии, и исступленные мольбы, и массовые самоубийства тех, кто спешит и не хочет дождаться. Хотя лично я предпочитаю гильотину дыбе и надеюсь - ради нашего общего блага, - что гибель цивилизации будет мгновенной.

И вправду, что чувствовал Ной, глядя за борт? О чем думал Лот, уходя из пожираемого адским пламенем Содома, не смея обернуться назад? Какая буря будет бушевать в голове последнего тибетского монаха, с кажущейся безмятежностью взирающего на руины Вселенной из деревушки в погружающихся на дно Гималаях, так и не ставших новым Араратом? Что буду ощущать я?

Играющие в песке на морском побережье дети могут сколько угодно укреплять свои замки, рыть водоотводные каналы и притаскивать булыжники, чтобы выстроить защитные стены. Все эти инженерные ухищрения - до первого прилива, который смоет их равнодушно, как смывает тайваньские небоскребы. Человек - вошь перед первозданной мощью океана, и американские города растворятся в соленой воде точно так же, как города японские, немецкие или российские. И бессильно разведет руками всемогущий Сергей Кочубеевич Шайбу, второй после Господа.

Надломятся и сползут в бездну близнецы Петронас в Куала-Лумпуре, лопнут усталые фермы Эйфелевой башни, обратятся в мраморную крошку и сгинут пережившие сотни поколений дворцы и храмы вечного Рима, под сомкнувшимися волнами блеснет на прощание, как брошенная на память золотая монета, купол мечети Аль-Акса, расколется сокрытый под ней Краеугольный камень, и вместе с белыми клочками иудейских записок к Иегове водные вихри невиданной силы закружат титанические глыбы Стены плача.

Четыре всадника не явились в назначенный час, и вместо последней битвы Добра и Зла увлеченные постмодернизмом боги решили сделать крушение мира бессмысленным и безликим. Последний суд, заседание которого бесконечно переносили под разными предлогами, кажется, был и вовсе отменен, и покоящиеся на Масличной горе - самом дорогом кладбище мира - зря занимали первые места в партере. Не будет трубы архангела, не будет процесса, не будет оправданных и осужденных, не будет воскрешенных, и ни Эдема, ни Преисподней; и всех ждет лишь одинаковое развоплощение.

Лукавили, лукавили библейские пророки. Опростоволосились поверившие им бородатые мусульманские мудрецы, сели в лужу христианские богословы. Все произойдет очень буднично.

Просто судороги, в которых мучается Земля, будут становиться все более страшными, пока очередной катаклизм не окажется достаточно мощным, чтобы повергнуть в океанскую пучину крошащиеся под ногами обезумевших от страха людей континенты.

Когда диагноз не оставляет тебе надежды, а лечащий врач говорит, что операцию делать не стоит, потому ты можешь ее не перенести, и что химиотерапия лишь усугубит твои страдания, наступает новый этап. Ты говоришь себе: если самонадеянная современная медицина не в силах справиться с этой напастью, это еще не значит, что все потеряно. Есть еще чудодейственные лекарства из акульего хряща и женьшеня, и экстрасенсы, и очищающие медитации. Но колени дрожат все сильнее, и, не зная, на что опереться, ты становишься набожным, хоть и плевал в молодости на образа. Просовываешь крупные купюры в щели гремящих мелочью жестяных церковных копилок, истово крестишься на закопченные иконы, с рвением раскаявшегося грешника набиваешь на лбу шишки, кладя поклоны, и втайне надеешься, что в небесной бухгалтерской ведомости вот-вот сведут баланс. Поздно: Господь уже расположил, и в Книге Живых на будущий год твое имя не прописано. Врачи вновь констатируют ухудшение, выбивая у тебя из рук последний костыль. Тогда ты бросаешь вызов всему свету и с куражом камикадзе начинаешь отрицать все происходящее с тобой - от начала и до конца. Орешь на врачей, издеваешься над скорбными минами родных, требуешь от друзей, которые пришли поддержать тебя, не соваться не в их дело. Бунтуешь, пока хватает сил, но однажды валишься в обморок прямо на улице, и тогда тебя отвозят в клинику - самую лучшую, куда тебя против твоей воли пристраивает влиятельный друг. И там уже, опустошенный, прикованный к капельнице, опьяненный обезболивающим, погружаешься в бесконечный кошмар, который можно осознать, но из которого невозможно пробудиться… Отрезанный от внешнего мира и заточенный сам в себе, ищешь возможности повернуть все вспять, ищешь спасения любой ценой… Ищешь и не находишь. Тычешься, ослепленный, в поисках выхода, но повсюду упираешься в шипы колючей проволоки… Ответьте мне, где выход? Чего мне ждать?!

Первыми уходят бабушки, дедушки, погибает собака, которая была с нами рядом, пока мы подрастали — и вместе с ними умирает наше детство. Их смерть — это рубеж: после неё начинается так называемая зрелость.
Потом приходит черёд родителей; когда и они нас покинут, это будет означать, что взрослая жизнь окончена, и мы замерли на пороге старости. И вот умирает кто-то из давно поседевших школьных друзей или беззубо, но с прежним задором улыбавшихся нам товарищей по университету; наконец, муж или жена.
Это последний знак: пора готовиться и нам. Потому что весь наш мир, словно гибнущий огромный океанский лайнер, погружается в пучину прошлого. Темные воды по капле заполнят каюты воспоминаний, заселенные образами коллег, армейских сослуживцев, фантомами отцов и братьев, матерей и сестер… Хлынут в роскошные банкетные залы, где мы отмечали свои маленькие триумфы: успешно сданные школьные экзамены, выстраданное поступление в университет, любовные победы, свадьбы и рождения детей, годами ожидаемые повышения по работе. Затопят и трюмы, куда свалены гнить черные часы нашей жизни: мы хотели бы задраить их наглухо, но память зияет щелями, края которых никогда не сойдутся.