Елтышевы

Деньги таяли. Таяли, как обычно, незаметно, непонятно на что уходили.

Не разговаривала, а ошпаривала словами.

Если бы она могла, то умерла бы скорее. Но не может и продолжает жить...

После это всё стало неважно, всё уже потеряло смысл и значение. И смерть мужа она встретила почти с завистью: он вот отмучился, а ей тянуть эту ненавистную лямку неизвестно сколько... Не знала, что так же завидовал недавно мертвым и Николай...

Любое движение вызывало не то чтобы боль, а хуже — физическую тошноту. Ничего не хотелось, нет — не моглось — делать. Не моглось жить.  Вот это и есть старость, — сидя возле печки и с отвращением втягивая в себя дым очередной сигареты, понимал Николай Михайлович. — Это и есть мерзость старости. Не болезни, не немощь тела, а вот эта тошнота.

«Неужели нет ничего хорошего?» - пыталась мысленно возмутиться Валентина Викторовна, перебирала в памяти произошедшее за последние годы и ничего хорошего не находила. Лишь далеко-далеко позади посвечивали, но не события, а ощущения от чего-то, что вспомнить никак не удавалось.»

Погода, тоска бессилия и бездействия тянули к выпивке.

...Потом, когда уже ничего нельзя было вернуть, изменить, она часто задумывалась, пытаясь определить, в какой момент началось это, не внешнее (внешнее началось давно, с ареста Дениса), а внутреннее, сползание на дно жизни; когда моральные нити стали рваться одна за другой и недопустимое ранее стало допустимо и в итоге допустимо стало все?..

Но в целом деревня всё та же - сонная, бедная, словно бы готовая вот-вот превратиться в горки трухи, исчезнуть, но каким-то чудом продолжающая существовать.