Золото бунта

Гордость - мать всякому греху, погибель души и тела.

Батя говорил Осташе: есть грехи, которых Господь простить не захочет, но нет грехов, которых он не может простить. А потому, чего бы ты ни натворил, не строй на грехе гордыню – мол, всё равно мне прощенья нету! Проси о нём. Не тебе судить, что будет прощено, а что – нет. Живи по правде и проси за неё прощенья – а как ещё в миру жить иначе?

Не может господь быть с теми, для кого никакого иного закона, кроме воли своей не значится.

«А ведь батя, хоть и не названный, но из той же человечьей породы», – тяжело подумал Осташа.

И он схватился памятью за то, что было неколебимо прочно: за батю.

– Батюшка мой, – зашептал он, глядя в надвигающуюся грудь Великана, – где бы ты ни был на небе, я всё сделаю, чтобы не сквернили имя твоё, чтобы услышали правду твою, сам жить буду, как ты на земле жил… Спаси меня и в сей день, и в грядущий, и прости меня за грехи сполна, как сполна за них я сам себя виню, и не дай мне убиться, и отведи бесовство от души моей, и тогда восторжествуют правда твоя, и сила, и слава…

Осташа не замечал, что уже бормочет вслух. Его и самого приняли бы за колдуна, если б кто увидел или услышал. Но Осташа не волхвовал.

Будто бы ехал Илья-пророк по земле на колеснице, и набежала его колесница на Каменные горы. Конь подковы сбил, ось сломалась, шины лопнули. И Чусовая – колея от того вихлявшегося колеса, потому она так извилиста.

«Чёрт бы побрал эти горы!..» Чёрт услышал и рад стараться. С тех пор чёрт здесь и хозяин.

Косная лодка яростно боролась с течением, с набегом реки. Её, лёгкую посудину, стрежень играючи мог сдуть в страшный клокотун во впадине Великана. Но она всё же вырвалась из притяженья струи и пошла ровнее, минуя опасный уклон. А вот барка, рукасто размахивая потесями, уже укатилась далеко вперёд.