Обложка может поведать тебе о книге. А тело — об Истории.

Каждая версия тебя – это не ложь. Это просто варианты. 

Это очень непросто, быть так далеко от живых и так близко к мертвым. 

– А что, если я все испорчу?
– Ты обязательно когда нибудь это сделаешь. Мы заблуждаемся, ломаем вещи, совершаем ошибки. Что то можно исправить, что то нет. Это надо принять как данность. Но ты должна пообещать мне одну вещь.
– Какую?
– Оставаться живой как можно дольше, чтобы не лишиться возможности в очередной раз все испортить.

– Когда ты всем обо всем вынужден лгать, что в итоге остается? Что такое правда для тебя? 

– Ничто, – признаю я.

– Вот именно. 

Никогда не носи оружия. Никогда не рассчитывай на то, что не является неотъемлемой частью твоего тела. Всё остальное могут отобрать и использовать против тебя.

Я смотрю на тебя, болезненно щурясь, пытаясь разглядеть гложущую тебя злодейку-болезнь, укус за укусом отбирающую тебя у меня. 

– Бог мой! Сколько же времени ты проводишь перед зеркалом, нарцисс? 

– Все еще недостаточно, Мак. Недостаточно. 

– Я считаю, что готова, а вы считаете, что нет. Давайте просто выясним, кто прав. 

Мама сидит рядом, составляя списки. Перед ней лежит сразу пять листов бумаги, и она что-то переписывает с таким рвением, словно надеется внести порядок во всю свою жизнь. 

Может, мои родители и бегут, но складывается ощущение, что они боятся убежать так далеко, что не смогут, оглянувшись, увидеть все то, что оставили. 

Знаешь, я как-то подумал, что когда мы умираем, то лишаемся всего. – Он шагает по проходу, продолжая говорить, и мне приходится плестись за ним. – Вот что больше всего пугало меня в смерти: не факт, что ты больше не сможешь жить, а то, что ты лишишься всего, что собирал всю свою жизнь: всех знаний, всех воспоминаний. 

Моя грудь сжимается при виде коробок, занимающих каждый сантиметр свободного пространства квартиры. На половине из них значится «вещи». Если мама была в ударе, то на крышке писала еще и короткий перечень содержимого коробки. Но поскольку ее почерк совершенно нечитаем, мы узнавали, что внутри, только распечатав коробку. Словно на Рождество, только все подарки уже были когда-то подарены. 

Мертвые хранят молчание, а вещи, содержащие воспоминания, беззвучны, пока ты не сосредоточишься на них. Но прикосновение живого существа — оглушительно. Живые так неорганизованны, так нелогичны и представляют собой гремучую смесь из воспоминаний, эмоций и идей.

— Кажется, я знаю, почему ты нравишься моей дочери.
Он улыбается еще шире:
— Как вы думаете, она пала жертвой моего потрясающего очарования, моей сногсшибательной красоты или дело в том, что я поставляю ей сласти?

Каждый раз, покончив с очередной байкой, ты просишь меня пересказать ее, будто боишься, что я могу позабыть. Но я не позабуду никогда. 

— Я патрулирую Коридоры, — говорит он.
— Я охочусь за Историями, — продолжаю я.
— И возвращаю их в Архив.
Наша перекличка превращается в игру, полную шёпота и переглядываний.
— Я скрываю, кто я на самом деле.
— Я борюсь с мёртвыми.
— И вру живым.
— И я одинока.

— Ну, недавно в квартиру на третьем этаже переехала странная девчонка. Ее родители решили открыть здесь кафе. Кажется, она большая врушка и любит бить людей.
— Да ладно! А знаешь про мутного готического типа, который все время ошивается у 5С?
— Ты чувствуешь к нему необъяснимое влечение, не так ли?

— Любопытство — опасный путь к состраданию. Сострадание повлечет за собой сомнения. Из-за сомнений ты погибнешь. Ты поняла?

Мертвые хранят молчание, а вещи, содержащие воспоминания, беззвучны, пока ты не сосредоточишься на них.