Elle et lui

Моя духовная свобода для меня вещь священная, и я никому не позволю завладеть ею. Я доверил вам ее, но не подарил, ваше дело было правильно распорядиться ею и суметь сделать меня счастливым.

Чтобы добиться успеха в таком опасном предприятии, вам самой нужно было бы иметь более мягкий характер, больше терпения, больше гибкости, а главное, больше юмора!

теперь она была похожа на больную птицу, сидящую на шесте, с растрепанными перьями, с втянутой в плечи головой и потухшим взглядом

-нибудь вольное слово казалось ей оскорблением

— Так, значит, ты бросаешь меня на произвол судьбы? Ты уже устала бороться? Вот видишь, милая, ты сама меня больше не любишь!

Ты ведь знаешь, что я больше не смеюсь. С тобой надо все принимать всерьез: я подчиняюсь приказу.

А впрочем, существует ли для наших чувств истинная красота? Истинная красота — это та, которая нам нравится. Той же, которой мы пресытились, словно никогда и не бывало.

«Поколеблены или уничтожены два условия, необходимые для счастья: работа и дружба», — подумала она

Я не думаю о том, могла ли бы ваша любовь сделать меня счастливым. Я знаю только, что она стала бы моею жизнью;

Разве я фат или развратник? Ведь я только делал вид, что погряз в пороке, чтобы вы могли поверить в мою дружбу! Почему же вы хотите, чтобы я умер, так и не полюбив, когда вы одна можете научить меня любви и хорошо это знаете?

Я не могу больше жить с этой тайной, она душит меня, а вы не хотите ее угадать.

Какое грустное представление, должно быть, составилось у нее о любви и о жизни!

Она потеряла право на счастье, но не потеряла права уважать себя; она оттолкнула графа без упреков, но твердо.

Муж — влюбленный, встревоженный, грубый, жена — мучимая угрызениями совести, безмолвная и подавленная.

она же считает это заслуженным наказанием за свой грех и за свою ложь.

— Ваше музыкальное определение никуда не годится, — возражала она, — Палмер — человек слишком спокойный и слишком совершенный для меня. Во мне побольше огня, и пою я громче. Я по сравнению с ним верхняя нота мажорной терции.
— А я тогда только фальшивая нота, — замечал Лоран.
— Нет, — говорила Тереза, — с вами я смягчаюсь и спускаюсь ниже, чтобы образовать минорную терцию.
— Значит, со мной вы спускаетесь на полтона?
— И получается, что к вам я ближе на пол-интервала, чем к Палмеру.

Ничто на свете не было для него так необходимо и так благотворно, как дружба этой женщины, ничто на свете не было для него так горько и оскорбительно, как невозможность надеяться на ее любовь.

Однако он ничем не выдал своей досады и вел себя так сдержанно, что Тереза поверила его равнодушию.

теперь вы нравитесь мне больше: вы стали женщиной, а были сфинксом