Цитаты из книги Tavallinen juttu

Сердце людское только, кажется, и живет противоречиями: не будь их, и его как будто нет в груди.

- За мигом невыразимого блаженства - вдруг простокваша!!! - сказал он Наденьке. - Ужели всё так и в жизни?

• Лишь бы не было хуже, - весело отвечала она, - а простокваша очень хороша, особенно для того, кто не обедал.

- Чувство, дядюшка, просится наружу, требует порыва, излияния...

• У меня не просится и не требует, да если б и просилось, так я бы воздержался - и тебе тоже советую.
• Зачем же?
• А затем, чтоб после, когда рассмотришь поближе человека, которого обнял, не краснеть за свои объятия

"... писатель тогда только, во-первых, напишет дельно, когда он не будет находиться под влиянием личного увлечения и пристрастия. Он должен обозревать покойным и светлым взглядом жинь и людей вообще, - иначе выразит только свое я, до которого никому нет дела".

Искусство само по себе, ремесло само по себе, а творчество может быть и в том, и в другом, так же точно, как и не быть. Если нет его, так ремесленник и называется ремесленник, а не творец, и поэт без творчества уж не поэт, а сочинитель.

- Настанет миг блаженства, надо взять увеличительное стекло, да и рассматривать...

• Нет, уменьшительное, чтоб с радости не одуреть вдруг, не вешаться всем на шею.
• Или придёт минута грусти, - продолжал Александр, - так её рассматривать в уменьшительное стекло?
• Нет, грусть в увеличительное: легче перенесть, когда вообразишь неприятность вдвое больше, нежели она есть.

— Дядюшка! Вы подслушивали нас! — вскричал вне себя Александр. — Да, я там за кустом сидел. Мне ведь только и дела, что за тобой бегать да подслушивать всякий вздор.

… Сердце людское только, кажется, и живёт противоречиями: не будь их, и его как будто нет в груди.

Сделал ошибку - не надо терять хладнокровия, надо уметь выпутаться.

...но ведь самолюбие само по себе только форма; все будет зависеть от материала, который вольешь в нее.

И умные женщины любят, когда для них делают глупости, особенно дорогие. Только они любят большею частью при этом не того, кто их делает, а другого...

– Видишь ли? – продолжал дядя, – там Софья, тут Надежда, в другом месте Марья. Сердце – преглубокий колодезь: долго не дощупаешься дна. Оно любит до старости…

– Вы боитесь, дядюшка! – Чего бояться? нисколько! сделал ошибку – не надо терять хладнокровия, надо уметь выпутаться.

Не стало и робкой застенчивости, и грациозной неловкости движений. Черты лица созрели и образовали физиономию, а физиономия обозначила характер.

-Дядюшка!- сказал Александр,- пощадите меня: теперь ад в моей душе... -Да! так что же?

Александр подвинул свои кресла к столу, а дядя начал отодвигать от племянника чернильницу, presse-papier и прочее. "Пришёл ночью,- подумал он,- в душе ад... непременно опять разобьёт что-нибудь".

"Я буду любить просто, без затей, буду ходить за мужем, как нянька, слушаться его во всем и никогда не казаться умнее его; да и как можно быть умнее мужа? Это грех!..."

– Не брать денег, когда дают! – сказал Пётр Иваныч, пряча бумажник, – это непостижимо!

Злых людей везде много, а добрых не скоро найдешь.

Она была свидетельницею двух страшных крайностей - в племяннике и муже. Один восторжен до сумасбродства, другой ледян до ожесточения.