Война в тылу врага

Поздно ночью в тёплой, удобно оборудованной, хорошо замаскированной с земли и с воздуха нашей штабной землянке мы говорили с Сидором Артемьевичем по многим насущным нашим вопросам, а потом сели играть в «дураки». Сидор Артемьевич — игрок азартный. Он крепко хлопал картами об стол, выигрывая, весело смеялся и потирал руки, а если видел, что я зазевался, совал валета вместо дамы или сбрасывал лишнюю карту в сторону. При этом глаза его плутовато блестели. И тут же как бы вскользь, он задавал «ехидные» вопросы.

- У тебя люди как: если гитлеровцев где накроют, трофеями пользуются? — как бы невзначай отращивал он, с невинным видом кроя туза простой семёркой.

• Что вы, Сидор Артемьевич! — возражал я, снимая семёрку и водворяя туза на место. — У меня это категорически воспрещено.
• Опять я, значит, ошибся? — Ковпак, вздыхая, тащил к себе «воз». — А ты это напрасно. Он, парнишка-то, может, отчаянную храбрость проявил, ну и пусть ему пистолетик или часы на память останутся. Мародёрства только не допускай, спекуляции всякой, а так — напрасно.

- Вот, товарищ Щенков,— сказал я, искоса наблюдая за майором, шагавшим обочь тропинки по траве,— отряды наши тут застоялись, обросли семьями и вещами, дисциплина слабая. И у вас, говорят, не лучше других. Верно это?
Щенков пожал плечами и ничего не ответил.

• Думаю перебросить вас за линию железной дороги, а груз лишний, девушек да тещ, здесь оставим, в семейном лагере. Что вы на это скажете?
• Мой отряд никуда отсюда не пойдет,— быстро заговорил Щенков.— Это уж как хотите!
• То есть как не пойдет? Будет приказ,— спокойно возразил я.
• Ну, приказ! Это ведь не армия, а партизаны! Нет, не пойдет, да и я не считаю это, ну, целесообразным, что ли...
• Почему же? — внутренне вспыхнув, но тем ровнее и отчетливее выговаривая слова, допытывался я.
• Одним словом, не согласятся люди — и все!
• Ну, а если вы им прикажете, тогда что? В полицию, что ли, побегут?
• Некоторые, может, и в полицию побегут.
• Значит, в отряде у вас есть заведомые предатели?

• Как же вы хотите воевать с непроверенными людьми и с такой дисциплиной? — продолжал я, сам в это время напряженно следил за своим спутником и мучительно обдумывал, правильно ли то, что я собираюсь сделать, и, очевидно, сделаю вот теперь, скоро, здесь в лесу,— подниму пистолет и выстрелю прямо в это скучающее лицо с безжизненными, прозрачными глазами. Еще раз я попытаюсь обратиться к совести этого человека. Если она у него есть еще, тогда с ним можно работать, предоставить возможность искупить вину. Если нет...
• Слушайте, майор,— сказал я,— ведь вы знаете, что дисциплина — вопрос первостепенной важности, особенно здесь, в тылу врага. Ну, вы, очевидно, не умеете, не хотите справляться с распущенностью как командир. Попробуйте проявить себя на штабной работе. Я вас сниму с отряда и возьму к себе в помощники. Покажите, на что вы способны.

• Что вы, что вы, товарищ полковник! За что?
• То есть как — за что? Как это вы задаете мне такой нелепый вопрос? На такую работу, назначают не за провинности, а по особому доверию. Сядемте, товарищи,— сказал я.

• Ну, знаем мы эту политграмоту!— запальчиво возразил Щенков.— С отряда снимаете, значит не доверяете. Нет, я не пойду к вам в помощники. Насильно вы меня не заставите, это не армия!
• Но ведь я по форме и по существу являюсь для вас старшим командиром, и вы обязаны выполнять то, что вам будет мною приказано.
• Ну, это как сказать!

• Пойдемте, товарищи, —сказал я, вставая с пня.