Рассказы литературоведа

Хит-мэйкер советского телевидения и радио. Полные залы. Например, Колонный в Кремле. Каково?

Есть хит-мэйкер и хит-мэйкер. Тот, о ком речь, в чартах держался благодаря Майклу Леброну, блин, Лефорту, пардоньте, Лермонту!

Не, ну ясный перец - есть залы и залы. Конечно, тогда - не сейчас, а здесь - не там, офкос. Сейчас - голда в прямом и переносном. Ну, там движуха в косухе на траве (не, можно и без. В смысле травы). А тогда? Мля, совок жизнью задроченный. Всякие там шестидесятники-хренятники-инженеришки 120-рублевые! Загадки какой-то там N. вместе с русским грузино-евреем разгадывавшие.

И в школу тогдашнюю отстой проник. По теперешним понятиям, наверное, в четвертом классе "Записки" ну, наверное, рановато будет. Образность с сестрой своей эмоциональностью на второ-третий план уходят, место уступая рассудочности исследования. Что в младше-средне школьном возрасте рановасто будет. Ну, как случилось. Всё бы ничего, да только вот одна хрень покоя не дает.

Так было устроено, что книжки, подобно "Запискам" как-то вот до сельских школ добирались, не все, но - изучались. Теперь, это, как известно, не тогда. Так вот: книжки, подобные "Запискам" и сейчас к четвертым классам приходят. И изучаются, пусть и не все. Вся недога - где это? Там. В элитных колледжах. Где будущих правителей мира готовят.

Но и тутова всё правильно: те, от кого здеся зависит "дохождение" подобных "Запискам" книжек , внутренне давно не здеся. И готовить им каго-та типа мировой элиты - на х.??!! Щас всё здеся скромнее. Здеся. Типа - сосредотачиваемся. А вот когда поднимем-воспитаем квалифицированного потребителя, вот тогда мы им покажем! Вот тогда мы им дадим! Луарсабычем с Лермонтом по их яйцеголовым макушкам! Уж мы им зададим! Всё-то осталось ждать пару каких-нибудь сроков!

Впервые взяла в руку книгу подобного содержания. Андроников - доктор филологических наук, но прежде всего он открывается нам как истинный ценитель творчества Михаила Юрьевича Лермонтова,поэтому и не смогла "пройти мимо".

. Описания окружающей обстановки: квартир, музеев, улиц настолько просто, что кажется будто ты уже не раз там бывал. Рассказы читаются на одном дыхании. Весьма познавательным оказалось раскрытие тонкостей в работе исследователя, которую он проделывал шаг за шагом

Прежде о назначении инвентарных книг я и не знала.
Интересно было узнать о личности Бориса Львовича Модзалевского:

Какой это был титан!
Очень много фактов разного характера можно почерпать из этих рассказов. И наконец, это произведение относится к тому числу книг, открывая которые, ты понимаешь, что они оказались гораздо лучше, чем ты думал..

"Рассказы" еще долго стояли бы у меня на полке, если бы я, торопясь на работу, не схватила бы их в качестве дорожного чтения, так как засунула куда-то свою текущую "дорожную" книгу, а времени на ее поиски совершенно не было.

Андроникова читала впервые, до этого слышала о нем как о прекрасном чтеце. Книгу купила не заглядывая внутрь (это же Cам Андроников!). А когда заглянула - скривилась (спасибо тебе, школьная программа!) - Лермонтов?! Андроников - лермонтовед.

Но открыв книгу, закрыть ее уже было не просто. Увлеченный человек всегда зажжет своей страстью других, даже если интересы читателя никак не соприкасаются с русской поэзией и Лермонтовым, в частности.

Очень удачно, что рассказ "Портрет" размещен в книге первым. Это настоящий литературоведческий детектив. Прочитав его, можно расправить плечи и с полным правом произнести: "Филолог - это звучит гордо." Технари могут, наконец, получить ответ на извечный вопрос: "Ну чем вообще занимается ваша болтология?"

Очень познавательно было узнать, как работали с информацией исследователи середины прошлого века. Картотека Модзалевского, архивы, музеи, адресные книги и справочные бюро, криминалистические лаборатории, родословные книги, личные беседы с экспертами и много еще чего.

Любопытно сопоставить это с сегодняшним днем, подумать о понятии "достоверность информации", когда почти единственным источником ее стал Интернет.

Порадовал рассказ "Загадка Н.Ф.И.". Сейчас невероятно поверить, что в прошлом ученый мог без предупреждения прийти в дом к незнакомым людям и получить от них массу полезных ему сведений. Мне этот рассказ дорог еще и тем, что в нем упоминается город Нижнедевицк - малюсенький городок под Воронежом, где я появилась на свет.

"Подпись под рисунком" понравился меньше остальных. Этот рассказ, да и "Земляк Лермонтова" тоже, на мой вкус, не дотягивают по увлекательности до первых двух рассказов. Но в "Земляке" поднимается важная тема ответственности за попавшие в частные руки литературные памятники – письма, автографы, рисунки выдающихся людей. Андроников призывал к тому же, за что ратует LiveLib и подобные ему сайты:

Чудесное путешествие в прошлое! Удивительная экскурсия по "лаборатории" ученого-филолога.

Черт меня дернул приступить к запискам Андроникова сразу после "1984" Оруэлла. После описаний ужасов тоталитаризма сложно непредвзято воспринимать эти уютные рассказы о советском интеллигенте, у которого, кажется, и забот-то более важных нет, чем выяснить, вот этот портрет - он Лермонтова или нет? В процессе своего расследования Андроников выясняет, что портрет принадлежал семейству некого действительного статского советника Владимира Карловича Вульферта, и отправляется на поиски семейства Вульферт, обтекаемо упомянув, что, дескать, мало ли, что там с ними могло произойти с 1928 года. Я, я вам скажу, что с ними могло произойти, я специально поинтересовалась. Сам-то Владимир Карлович умер еще в 1906, а двое его сыновей в 1937 году расстреляны по ложным доносам. Андроников же таки находит сына одного из этих двоих. Тот работает инженером, все у него замечательно, матушка - вдова расстрелянного "врага народа" - такая позитивная, и все так душевно встречают незнакомого литературоведа, трогательно помогают искать портрет, я прям не могу. Репрессированные, естественно, не упоминаются ни словом, ни полсловом. И вот, с одной стороны, конечно, книга не об этом, и, конечно, люди спустя столько лет после семейной трагедии могли все пережить, оставить позади и увлеченно беседовать с Андрониковым о грузинском театре и переживать за судьбу пропавшего портрета. А с другой - лезет в голову мысль, сколько еще таких Вульфертов, не говоря об Ивановых, Петровых и Сидоровых, было походя раздавлено государственной машиной, и не плевать ли на этом фоне тридцать три раза, Лермонтов изображен на этом портретике или какой-то другой безвестный офицер? Да, жизнь продолжается всегда, и можно, споря с Теодором Адорно, писать стихи после Освенцима, и можно гореть биографией Лермонтова после Большого Террора. Но при этом спрашиваешь себя: екнуло ли у Андроникова (которого и самого по касательной задели репрессии) хоть что-то в груди при написании этого очерка, или его внутренний Уинстон Смит уже окончательно усвоил двоемыслие?

UPD:
Да, точно усвоил. И двоемыслие, и технику самостопа.
В очередном очерке речь идет о бесценной коллекции автографов русских писателей и исторических деятелей, собранной Александром Бурцевым. Бурцев и его коллекция в кругах, где вращается Андроников, овеяны легендами. Значит, он не может не знать о высылке всей семьи Бурцевых из Москвы в Астрахань и о расстреле самого А. Е. Бурцева в 1938 году по ложному обвинению. И, скорее всего, энтузиаст-библиофил Бурцев энтузиасту-литературоведу Андроникову, происходящему из дворянского рода, духовно вполне близок - уж всяко ближе, чем колхозный дед из другого очерка, который водит экскурсии к могиле Лермонтова и травит там политически верные байки про то, как "Михал Юрич" обожал тусоваться с крестьянами и слушать народные песни.
Однако, говоря о дочери Бурцева, желающей после всех пережитых мытарств продать отцовский архив государству (отец в очерке просто где-то сам умер и растворился между строк), Андроников сдержанно ее покусывает, намекая, что, дескать, и к коллекции, которая, хоть и находится в ее личной собственности, все-таки представляет собой народное достояние, она относилась недостаточно бережно, позволила себе во время войны половину где-то профукать, да и вообще порядочные-то люди такие вещи передают Советской Родине в дар, а не крохоборничают и не высчитывают стоимость каждой бумажки. Впрочем, в целом Андроников ее описывает с долей симпатии, а вот Чуковский в предисловии проявляет бОльшую сознательность и отвешивает "черствой мещанке" Бурцевой хорошего пинка. Короче, старомыслы наконец научились нутрить ангсоц.

Если отвлечься от политики - да прекрасные очерки, и человек прекрасный, делает важную работу, получает от нее наслаждение и интересно об этом рассказывает. Как говорится, ноль процентов осуждения, сто процентов понимания. Только с учетом того, что поиски сведений и документов о русских классиках то и дело сводят его с людьми из той категории, что после Октябрьской революции была как минимум поражена в правах, а как максимум попала под каток репрессий, отвлечься бывает сложно. Незамутненное удовольствие можно получить только от отрывков, посвященных непосредственно девятнадцатому веку, но для человека, привыкшего к современному научпопу, и они кажутся пресноватыми.