О них не упоминалось в сводках

Но вот начались массовые репрессии 1937–1938 годов. Арестовали начальника артиллерии дивизии полковника Кожаева, а за ним и Дегтярева. Их объявили врагами народа.
У Дегтярева остались жена и сын. Помню, я как-то подошел к магазину и увидел жену Дегтярева. Красивое лицо ее осунулось, побледнело, глаза были полны слез.
— Что случилось? — спросил я.
— Не дают ничего купить, — ответила она, сдерживая рыдания.
Я пошел с ней в магазин, сам купил продукты и отправил ее домой. В магазине некоторые жены командиров фыркали, шушукались:
— Ишь ты! Тоже защитничек нашелся…
— Видать, заодно с ними…
Я не осуждал женщин. Настроение их было понятно. Все мы в ту пору верили тому, что писалось в газетах о «врагах народа». Вызывало удивление только одно: почему их так много развелось вдруг?

Только в наших траншеях и ходах сообщения, отбитых у врага, оказалось около пятисот убитых и тяжелораненых гитлеровцев. По траншеям и ходам сообщения нельзя было и двух шагов пройти, чтобы не наткнуться на труп.
Сколько было убито и ранено на подступах к переднему краю обороны — учесть трудно. Во всяком случае, противник понес в этот день значительные потери.
Всю ночь немцы бродили перед нашим передним краем, подбирая убитых и раненых. Наша пехота не стреляла, хотя такой команды никто не давал. Просто людям не хотелось, чтобы трупы оставались неубранными и разлагались.

К 21 часу Ярош привел пятьдесят человек пополнения. Старший лейтенант С. Н. Ярош был назначен старшим адъютантом дивизиона вместо выбывшего по ранению Лубянова.
— Какая у вас специальность? Кем служили в армии? — начал я задавать вопросы прибывшим поочередно, освещая узким лучом фонаря незнакомые мне лица.
— Счетоводом в колхозе работал. В армии не служил, — бойко ответил паренек лет восемнадцати.
— Стрелять из винтовки умеешь?
— Не, только из малокалиберки стрелял, — смущенно ответил он.
— Комсомолец?
— Да.
Ну а вы в армии служили? — обратился я к его соседу, хмурому небритому человеку лет тридцати пяти.
— Служил когда-то в эскадроне.
— А специальность какая? Образование?
— Шорник. А последние семь лет нигде не работал.
— Что же вы делали?
— На государственных харчах был, на всем готовом, — вяло произнес бывший шорник. Фамилия его была Кусков.
— За какие дела туда попали?
— Брал то, что плохо лежало, — в его голосе я не услышал раскаяния, одно равнодушие…
— И зачем таких ворюг выпускают? Неужели без них не управимся? — возмутился кто-то в темноте.
— В армии служили? — обратился я к следующему.
— Нет, не довелось. На шахте после школы работал, — ответил загорелый плечистый парень, на вид лет двадцати пяти. Из пятидесяти человек пять коммунистов, восемь комсомольцев, десять учащихся, двадцать колхозников, пятнадцать рабочих… В армии служили двенадцать человек, из них только трое в артиллерии.

Следующей ночью в штаб привезли полумертвого вражеского солдата. Оказывается, лейтенанты И. П. Локтюхин и Г. А. Швалюк, закадычные друзья Соловьева, с горя выпили и, никому не сказав, уползли к противнику. Захватили там часового, ворвались в землянку. Перебив десяток солдат, вернулись обратно, притащив с собой ручной пулемет и раненого пленного, который вскоре умер.
Я был возмущен самоуправством лейтенантов. Ведь они бросили свои подразделения, рисковали собственной жизнью. Посоветовался с комиссаром, как наказать их.
— Конь о четырех ногах, да и то спотыкается. Мой дед говорил: три раза прости, в четвертый прихворости, — ответил Мазуров. — Дадим им на первый раз по выговору с предупреждением, и хватит.
— Будь они пьяными — заблудились бы ночью, дорогу домой не нашли. А раз нашли, значит, трезвые. И нечего нам морские традиции нарушать!
— Какие традиции? — не понял я.
— Если моряк лежит на берегу головой к кораблю, то наказание ему уменьшается: как-никак смягчающее обстоятельство, — улыбнулся Данин. — А у тебя люди и врага побили и назад вернулись. Наказывать их не стоит! — заключил подполковник.