Цитаты из книги Наши собственные

И тут Лиля, забыв, что она «профессорская дочка» и «взрослая девушка», как самый заправский мальчишка залезла под кровать и на животе под койками стала осторожно продвигаться к окну. Не очень-то это было легко. < ... > Под последней койкой Лиля замерла на минуту, осмотрелась и, рассчитав каждое движение, тихонько стала подниматься к подоконнику. А ведь довольно высоко! «Вот так тебе и надо… Не занималась физкультурой!.. Все мама говорила: „Вредно, вредно“, доставала врачебные справки… а теперь вот это может погубить Сергея… Хорри и Гера играючи перемахнули бы через подоконник…» Но раздумывать некогда, и красиво или неуклюже, но Лиля перевалилась через подоконник и неловко упала на землю.

Болезнь товарищей особенно сплотила обитателей «Счастливой Долины». Гера днем всегда бывал дома, брал на себя все тяжелые работы, всячески пытался помочь Анне Матвеевне. Уходил ли куда-нибудь ночами, — никто не знал. Положим, может быть, кто-нибудь и знал, но молчал. Костик тоже большую часть времени проводил в здравнице, дежурил вместе с Таней, исполнял все ее поручения. Таня и Анна Матвеевна совсем измучились от бессонных ночей. Лиля часто отсылала Таню поспать, а сама оставалась с больными. Дежурили теперь по двое. Так было легче и ночь не казалась такой бесконечной. В самые трудные часы, с двух до четырех утра, когда крепко засыпал не только дом, но, казалось, что спит даже лес за оградой, когда глаза закрывались сами собой, — легче было бодрствовать, когда рядом не спит еще кто-то.

Все больше и больше экономит Анна Матвеевна, все больше недоедают ребята. Начиная готовить, насыплет Анна Матвеевна в кастрюлю полную порцию крупы, как полагается, а потом и начнет ложками отсыпать обратно в мешочек. Отсыплет ложку, посмотрит-посмотрит и отсыплет еще одну. И чем больше становится в мешочке, тем жиже будет сегодня суп, а хлеба ведь нет! Есть еще немножко муки, и печет из нее Анна Матвеевна плоские пресные лепешки, но, по правде сказать, не очень-то они вкусны. За обедом Анна Матвеевна делит еду сосредоточенно и сурово. Положит на тарелку лапши или каши и размазывает по тарелке ложкой, чтобы казалось больше. Но голод ведь не обманешь.

Кто знает как, по каким неуловимым признакам человеческое сердце узнает вестника несчастья? Такой же аккуратный и подтянутый стоял на пороге Василий Игнатьевич, обычным был и Пинька, а у Анны Матвеевны дрогнуло сердце, и, побледнев, прижимая руки к сердцу, она двинулась на них мелкими шажками и забормотала побелевшими губами: — Ну что? Что такое? Что? — Анна Матвеевна… это… Хорри, взглянув на Василия Игнатьевича, ближе придвинулся к Анне Матвеевне. Пинька прервал старика. — Это не торф горит, — сказал он срывающимся голосом. Но Василий Игнатьевич отстранил его и, выпрямившись, произнес два слова: — Это война… — Война… — как эхо повторил Пинька.

Дом! Это не только четыре стены и крыша над головой. Это место, где ты родился и где руки матери касались тебя нежно, так нежно, как будто ты крохотная птичка, а не крепкий бутуз, оглушающий всю квартиру своим требовательным криком. Дом! Это пол по которому ты пошел в первый раз, дрожа от неуверенности и поражаясь чуду перехода от четвероногого к человеку; это стол, об угол которого однажды ударился лбом и понял, потирая ушибленное место, что ты уже не ходишь "пешком под стол", и не заплакал. Дом - это мама, делающая тебе компрессы и помогающая решать задачки, и это отец, которым ты гордишься.

А ты? Да, я обращаюсь к тебе, мой читатель, прямо к тебе: ты всегда ведешь себя правильно? Ты понимаешь, что надо брать на себя то, что трудно сделать другому, а легко тебе?
Вот, например, когда мать взбирается на стремянку, чтобы повесить занавеси или вытереть пыль, ты заменяешь ее? Ей ведь трудно, а тебе легкому, сильному, ловкому — это ничего не стоит.
А если нужно сбегать за хлебом, ты не бываешь «усталым» или «занятым»? Хотя чуть только свистнет товарищ и позовет на футбол, то усталость как рукой снимет и для игры с подружкой откуда-то появится свободное время!
А приходилось ли тебе, мальчику, подумать, что девочки слабее тебя, и поэтому нет ничего зазорного в том, чтобы помочь девочке нести тяжесть, а вот драться с девчонкой недостойно настоящего мужчины.
Но и вы, девочки, тоже не думайте, что вы слабые существа, которых надо нежить. Бабушка слабее вас; и старик, с трудом поднимающийся по лестнице с тяжелой корзинкой в руках, тоже слабее. Скорей помогите ему! Помогите малышу перейти улицу, младшей сестренке — одеться.
Берите в свои молодые ловкие руки все то, что трудно делать другим. И мы никогда не будем с вами ссориться, дорогие мои ребята!

Друзья! Сумел ли ты выбрать себе настоящего друга? Друга, которому ты сможешь рассказать всё-всё, все твои мысли и даже то, в чём иногда самому себе не хочется сознаваться? Сумел ли ты найти друга, плечо которого ты будешь чувствовать всю жизнь: в учебе, в бою, в труде, в радости и в печали? Пусть лягут между вами годы и километры, но ты знаешь: он есть и поспешит на твой зов. Нашел ли ты его? А если нашел, - бережешь ли дружбу? Сам умеешь ли быть тем, кто называется высоким словом "друг"? Это великое умение. Ты должен чувствовать боль и настроение другого, забывать о себе, не копить мелкие обиды, быть рядом, когда придёт беда, и твердо верить. Научился ли ты этому?

У тебя верно тоже есть бабушка... Её лицо покрыто морщинами, слабые её ноги неуверенно шаркают по полу... Руки дрожат, и часто чай, который она несет тебе, выплескивается на блюдечко... Ты с удовольствием целуешь маму... У нее гладкая кожа, веселые глаза; от нее приятно пахнет свежей водой и солнцем. Бабушку ты не целуешь... А так хочется бабушке, чтобы ты подошел к ней тоже, мой дорогой читатель, поцеловал, рассказал, что делается в школе, в пионеротряде, во всем том огромном мире, который плотно отделен от нее толщей каменных стен, - ведь она уже не выходит из дому, и ты единственная ниточка, которая может связать её с кипучей жизнью родной страны. А ты увлеченно рассказываешь обо всем отцу, маме, соседке, а на её вопросы отвечаешь отмахиваясь: "Так... ничего..." Дескать, какое тебе дело? Есть дело, есть дело, мой дорогой читатель! Она живет обрывками твоих рассказов, услышанных из-за дверей. Она переживает, тревожится, радуется за тебя... Сколько забот вкладывает она в твою жизнь! Заштопанные чулки, пришитая пуговица, свежее печенье... А кто это сделал? Бабушка. Так идут годы. Бабушка стареет, твои интересы всё больше уходят от порога дома в широкий, манящий мир, и всё меньше его дыхания ты приносишь в тесную комнатку... ... И вот наступает разлука. Ещё стоит в углу осиротевший столик. Еще стоят под кроватью мягкие туфли, в которых так неслышно двигалась она по дому, а её уже нет... нет и нет; и тебе никогда, никогда не исправить своей несправедливости.

стр. 163

Но мои старые глаза видели и другое. Они видели, как люди бережно брали в руки маленький кусочек хлеба, единственную свою еду, единственную надежду на жизнь, потихоньку отрезали от него частичку и незаметно подсовывали ослабевшему другу.

Видели мои глаза и как школьницы, девочки, ставшие неестественно-тонкими и лёгкими, несли малышей, найденных в опустевших квартирах, и по дороге отщипывали для них кусочки от своего скудного пайка.

И разве забуду я, как ребята-ремесленники, стоя на ящиках, у станков, подчас ослабевали от голода и ложились на пол, и отдышавшись, вновь брались за работу!

Часто, когда я не сплю ночами, я думаю и о вас: какими выф растёте сейчас, ребята? Неужели вы теперь другие?