Цитаты из книги Arme Leute

Говорят, сытый голодного не разумеет; а я прибавлю, что и голодный голодного не всегда поймёт.

Мне дали чаю и оставили меня в покое, чему я был очень рад.

Светского человека нечего винить, что он не смыслит живописи; зато он смыслит в картах, знает толк в хорошем вине, в лошадях, — зачем знать больше барину? Ещё, пожалуй, как попробует того да другого да пойдут умничать, тогда и житья от него не будет! Всякому своё, всякий пусть занимается своим. По мне, уж лучше тот человек, который говорит прямо, что он не знает толку, нежели тот, который корчит лицемера, говорит, будто бы знает, то, чего не знает, и только гадит да портит.

- Что же не вздор?
- Не вздор - это личность,  это я сам. Все для меня и весь мир для меня создан. Послушайте,  друг мой,  я еще верую, что на свете можно  хорошо пожить. А это самая лучшая вера, потому что без нее даже и худо - то жить нельзя: пришлось бы отравиться.

Сами себе горести создаем, да еще жалуемся…

Коли ты хочешь, чтобы тебя уважали, во-первых и главное — уважай сам себя.

"- Нет, не то чтобы сыщик, я делами некоторыми занимаюсь, отчасти и официально, отчасти и по собственному призванию. Вот что, Ваня: водку пью."

А оттого, что уж у бедного человека, по-ихнему, все наизнанку должно быть; что уж у него ничего не должно быть заветного, там амбиции какой-нибудь ни-ни-ни!

К тому же мы все, весь дом наш, жили так уединенно, так вне общества, в такой монастырской тиши, что невольно в каждом из нас должна была развиться сосредоточенность в себе самом, какая-то потребность самозаключения.

Порой – и это случалось все чаще и чаще – я испытывала странную потребность оставаться одной и думать, все думать.

Она была страстна и впечатлительна по натуре своей, но в то же время как будто сама боялась своих впечатлений, как будто каждую минуту стерегла свое сердце, не давая ему забыться, хотя бы в мечтанье.

Помыслить нельзя было, чтоб она могла не любить хоть кого-нибудь; сострадание всегда брало в ее душе верх даже над самим отвращением, а между тем она привязана была к немногим друзьям и жила в полном уединении…

Наблюдения ее надо мной делались наивнее; одним словом, избалованная, самовластная девочка, которую все баловали и лелеяли в доме, как сокровище, не могла понять, каким образом я уже несколько раз встречалась на ее пути, когда она вовсе не хотела встречать меня.

Но старушки, говорят, ни одного дня не провели в согласии, тысячу раз хотели разъехаться и не могли этого сделать, потому что наконец заметили, как каждая из них необходима двум остальным для предохранения от скуки и от припадков старости.

Не замечен, ни в чем не замечен, поведения примерного, жалованья достаточно, по окладу…

я всегда делал так, как будто бы меня и на свете не было.

и потому, говорит, просить вас осмелился, что знаю ваше доброе сердце, знаю, что вы сами нуждались, что сами и теперь бедствия испытываете – и что сердце-то ваше потому и чувствует сострадание.

А отчего же это всё? А оттого, что вы сирота, оттого, что вы беззащитная, оттого, что нет у вас друга сильного, который бы вам опору пристойную дал.

Что фрак-то на нем сидит гоголем, что в лорнетку-то золотую он на вас смотрит, бесстыдник, так уж ему всё с рук сходит, так уж и речь его непристойную снисходительно слушать надо!

Вон Емеля говорил намедни, что ему где-то подписку делали, так ему за каждый гривенник в некотором роде официальный осмотр делали. Они думали, что они даром свои гривенники ему дают – ан нет: они заплатили за то, что им бедного человека показывали.