Внизу - Сванетия

Ушба... Она поднимается в самом центре Верхней Сванетии, над Местией. Вид ее поражает, ошеломляет, пугает и восхищает. Два с лишним километра отвесных недоступных скал из розовых гранитов и гнейсов! Два с лишним километра отвеса над зеленым ковром лугов и над сверкающими ледниками! Попробуйте себе это представить. Нет, не получится, если вы не видели Ушбы. Не получится.
Я много видел разных гор — Кавказ, Тянь-Шань, Памир, Алтай, Саяны, Камчатка... Бывал в Татрах, поднимался на красивейшие вершины Альп—Монблан и Маттерхорн. Все горы прекрасны. Ушба одна. Нет и не может быть второй Ушбы.
Несколько лет назад довелось мне смотреть на нее в предрассветный час с ее соседки Шхельды. Пока светало, фантастические краски беспрерывно сменяли друг друга. Синие, розовые, лиловые, фиолетовые тона расплывались, переходили один в другой, излучая в дымке утреннего тумана какое-то своеобразное свечение. Цвета были яркими, насыщенными и совершенно неестественными. Да, да, неестественными. В. жизни так не бывает, не видел. Это напоминало искусно подсвеченную декорацию, задник огромной, во все небо сцены, созданный художником, ничего общего не имеющим с реализмом. Стена Ушбы обрывалась вниз, вглубь, куда-то под землю, в тартарары. Запрокинешь голову и не видишь за повисшим облачком самой вершины, посмотришь вниз, и не видно под находящими с ледника облаками подножья Ушбы. Только стена. Страшная и прекрасная, грозная и возвышающая тебя над всеми жизненными невзгодами, над всем преходящим. Будто ты один на один с самой вечностью. Это было настолько грандиозное, настолько захватывающее зрелище, что я совсем забыл, кто я, где я и зачем- я здесь. А был я в то утро руководителем спасательных работ, лежал на крохотном уступчике над пропастью и должен был организовать спуск своего пострадавшего товарища по километровой стене Шхельды.

Верхняя Сванетия — не только в целом отделенная от всего мира страна, но и внутри ее долины с селениями отделены друг от друга горными хребтами и сообщаются лишь через перевалы, не проходимые из-за снега девять месяцев в году. На Камчаткой Чукотке, на самом краю света, чукчи и коряки имеют больше возможностей общаться друг с другом и с внешним миром, чем жители Сванетии. Те могут зимой съезжаться на оленях и собаках на праздники, на ярмарки, бывать в культурных центрах. В Сванетии же, до появления авиации, в зимнее время невозможно было проникнуть в соседнее ущелье без риска погибнуть в снежной лавине.

При впадении в Ингури реки Адиши, то есть в бывшем обществе Пари, <...> есть <...> и своя церковь Тарингзел, или святых Апостолов. <...>
Конечно, и здесь фрески сильно пострадали — от времени и копоти краски потемнели и кое-где осыпались, но по сравнению с росписями церкви Мацхвар в Цвирми сохранились они в целом неплохо. Здесь много света. Это, пожалуй, самая светлая церковь Верхней Сванетии из виденных мной. Два окна (одно в абсиде, другое в западной стене) да еще открытая настежь дверь позволяют все хорошо рассмотреть.
Привлекают особое внимание детали росписей, особенно лица. Это все те же сванские лица, которые мы увидим, выйдя из дверей церкви. Точно такие же «богоматери» и «святые Анны» будут сейчас здороваться с нами на узких улочках селений и сядут с нами вечером за один стол, святой Георгий очень напоминает брата Миши Хергиани— Эвереза, а святой Федор ну прямо-таки Шалико Маргиани, только с длинными волосами и с бородой. Такие же черные кудри, такой же с горбинкой нос, такие же выразительные, чуть скорбные глаза.
Все это так непохоже на тех же святых в изображении первых иконописцев Русского Севера!

Работая над книгой о Севере, мне довелось объездить многие города и деревни севера европейской части России. Встречал простых людей, хранящих старинные иконы и книги, ювелирные изделия типа великоустюжских гайтанов, черненого серебра или резной кости. Но они берегли их для себя, только как свою собственность. Старые и религиозные люди, владея такими вещами, не испытывали гордости за искусство и древнюю культуру русского народа. Нет! Если только они не были староверами, новая, литографская икона с бумажными цветами в позолоченном киоте всегда дороже для них почерневшей доски с живописью XVI—XVII веков. Серебряный гайтан—цепочка из тысяч колец, каждое величиной меньше спичечной головки, вручную согнутых и спаянных мастерами Великого Устюга в XVI—XVII столетиях—расценивался как дорогое украшение, и только. Ничего не стоило выменять его па портативный радиоприемник. Когда же старики умирают, молодежь выбрасывает за ненадобностью древнерусские иконы и рукописные книги в реку. Так повсюду. Но только не в Верхней Сванетии. Лахамульская книга не принадлежит старику, она есть достояние всего селения. Она гордость Лахамули и никогда не будет выброшена в Ингури.

Я не сомневался в том, что реставрация произведена учеными и архитекторами по программе грузинской или союзной Академии наук. Ничего подобного! Все восстановлено и приведено в прежний вид самими сванами, по собственной инициативе и на свои средства! Не было ни инженера, ни историка, ни архитектора, ни начальника с заместителем, ни завхоза, ни экспедитора—ни одного из тех должностных лиц, которыми у нас так быстро обрастает любое дело. Так же, как теперь, нет здесь заведующего, сторожей, штатных экскурсоводов. Этот интереснейший историко-этнографический музей принадлежит всем сванам, народу. Народ его создал, народ его сберег, и народ его теперь отреставрировал и заботится о нем, охраняет его. <...>
Как ни прекрасен факт сам по себе, он часто вызывает чувство досады. Доморощенные реставраторы—смерть для произведения искусства, для памятника архитектуры. Ведь нет ни чертежей тех веков, ни фотографий, даже рисунка. Григор помнит, что ему рассказывал дед. Деду рассказывал его дед. Но эти предания не могут уходить в глубь десяти веков, а если кое-что и доходит оттуда до нас, то обязательно в искаженном виде.

...А попросту, что такое семь тысяч метров? Это четыре вдоха и выдоха на каждый шаг; это огромное усилие для того, чтобы нагнуться я завязать шнурок своего ботинка; это Леша Стайков, сдирающий зубами со своих почерневших рук рукавицы оттого, что ему «жарко»; это одиннадцать ребят с сильной волей и нечеловеческой выносливостью, давших себя завалить падающим с неба снегом, ибо после нескольких дней лежания в палатке они не в силах были уже пошевелиться; это ноги без пальцев; это руки-культяпки, которые нам часто приходится пожимать; это... это не на грани человеческих сил, а за ней.