Из боя - в бой

После одного из тяжелых боев солдаты братья Леонид и Василий Мазур обратили внимание на незнакомого офицера, который появился в их траншее. Держа забинтованную руку на перевязи, тот спросил, как пройти в медсанбат. По облику незнакомец ничем не отличался от наших офицеров, которые нередко тоже спрашивали у солдат дорогу на КП, узел связи или в тыловые хозяйства. Странным показалось другое: расспрашивая братьев, из какого они полка и батальона, офицер то и дело подносил забинтованную руку к губам, словно хотел согреть ее дыханием.

Солдаты, как их и учили, попросили его предъявить документы. Они оказались в полном порядке. Но пока Василий читал их, Леонид, стоявший позади, заметил, что «офицер» слишком крепко прижимает локтем «раненой» руки футляр из-под бинокля. Присмотревшись внимательнее, солдат увидел, что оттуда тянется к забинтованной руке тонкая проволочка. Заподозрив неладное, Леонид Мазур поднял автомат и повелительно скомандовал: «Руки вверх!»

Незнакомец попытался оказать сопротивление, но бойцы мигом разоружили его. Задержанный оказался немецким шпионом в чине обер-лейтенанта, пробравшимся на передовую из прифронтовой полосы. Для передачи сведений он пользовался портативным радиопередатчиком, находившимся в футляре от бинокля, а микрофон был прикреплен бинтами к ладони руки. Бдительность наших солдат позволила обезвредить лазутчика.

Не ответив на шутливые укоры командарма, я вошел в хату, молча расстелил на столе рабочую карту и кратко доложил обстановку перед фронтом дивизии. Упор делал на то, что противник почти в два раза превосходит нас в живой силе и технике.

— Знаю, — нетерпеливо подтвердил командующий. — Но воевать надо не числом, а умением, — напомнил он излюбленный афоризм. — Бить врага меньшими силами, искусно, внезапно.

— Это верно, — согласился я. — Однако руководствоваться суворовским правилом следует не только нам, но и старшим начальникам тоже.

Видимо, эта фраза прозвучала излишне резко.

— Кого вы имеете в виду? — нахмурился Черняховский. Отвернувшись к окну, он побарабанил пальцами по подоконнику и отрывисто произнес: — Опять будете просить танки и орудия? Не дам! Они предназначены для более важных задач, чем те, которые решаете вы, понятно?

Я ответил, что все понятно. Однако попросил выслушать меня до конца. Придвинув к себе карту, генерал хмуро кивнул: говори, мол, что угодно, а своего мнения я не изменю. Меня, однако, это не смутило.

— Гитлеровцы изо всех сил рвутся в Полонное потому, что хотят лишить армию важного пункта снабжения, — несколько академично начал я. — И вы и генерал Людников, напоминая об этом каждодневно, требуете не пропустить их любой ценой.

— Правильно, — не поднимая глаз от карты, кивнул Иван Данилович. — Иначе голову с вас снимем!

— Вот мы и выполняем ваш приказ в точности! — поспешил я разъяснить суть дела. — Поскольку у врага превосходство в силах, его удары сдержит лишь глубоко эшелонированная оборона. Наши полки размещены на трех позициях, причем маневрировать вторым эшелоном в момент отражения атаки противника категорически запрещено. Так как же тогда бить его меньшим числом, не имея резерва, не обладая свободой действий?

— А, пожалуй, верно, — задумчиво сказал Черняховский. — Получается, что любая ваша инициатива скована приказами свыше... Что ж, так и быть, развяжем вам руки. Я дам указание усилить оборону Полонного на центральном участке за счет подошедших стрелковых резервов, — после минутной паузы продолжал он. — Дополнительных средств — танков, орудий — вы не получите.

Капитан Пятицкий предложил нам отобедать у него в батальоне. Мы направились в блиндаж, куда ординарец комбата вскоре притащил три солдатских котелка с борщом. Николай Иванович Охапкин, прихватив свой котелок, ни слова не говоря вышел куда-то и через минуту вернулся уже с другой посудиной.

— Поменялся с солдатом, — спокойно пояснил он, встретив удивленный взгляд Пятицкого. — В мой, поди, попало много мяса, а я его не ем...

Капитан, разумеется, понял, с какой целью все это проделано. Гостей, да еще начальство, в войсках всегда старались накормить получше. Иной раз там, где солдатский котел не пользовался высокой репутацией, для них даже готовили наособицу.

В одной лощинке задержались: пока переводили дух перед следующим броском, неподалеку с пронзительным визгом вдруг начали рваться мины. Сопровождавший нас немолодой солдат-молдаванин, связной из 1-го батальона, в прожженной у костров шинели и спадавших с худых ног обмотках, проворно лег на снег и пополз к закраине лощины, где можно было надежнее уберечься от осколков. Мы последовали его примеру. В этот момент я невольно глянул на ноги бойца, вернее на его обувь. Донельзя стоптанные ботинки доживали последний час с помощью телефонного провода, которым крест-накрест были прикручены отстававшие подошвы. Приходилось с горечью признать, что за последнее время внешний вид у большинства людей стал, увы, не блестящим. Непрерывно находясь в течение месяца в боях, все обносились, почернели от копоти и грязи, давно не меняли белье.

— Гитлеровцы, по всей видимости, первым делом сунутся вот сюда, — указал я на низину, простиравшуюся от перелеска слева до центра полковых позиций. — Так что пушки у вас расположены удачно, их танки не минуют. Однако у противника, по данным разведки, много «тигров» и «фердинандов». Их лобовую броню снарядом не пробьешь. «Тигра» и «фердинанда» надо заставить развернуться боком к вашим пушкам. Сделать это можно. Надо только для этого погуще заминировать выходы И! лощины. Тогда танкам напрямик не пройти. Они станут искать обход, начнут маневрировать под огнем. А минные поля, в свою очередь, прикройте пулеметным и ружейным огнем, чтобы противник не снял мины...

— Вы вот что скажите, мил человек, не знаю, как и величать вас по-военному, — неожиданно обратился ко мне сухонький, согбенный старичок, стоявший, опираясь на палку, в первом ряду. (Именно он, кажется, и преподнес хлеб-соль Янкову и держал теперь деревянное блюдо под мышкой.) — Пришли-то вы теперь насовсем? Или опять оставите нас на поругание ворогу?

Разговоры на майдане сразу смолкли. Люди с надеждой и тревогой смотрели то на меня, то на древнего деда, вслух сказавшего то, что беспокоило в душе каждого. Помолчал, собираясь с мыслями, и я. Лгать этим людям, только что испытавшим радость от долгожданной встречи со своими избавителями и сполна уже изведавшим всю горечь жизни под фашистом, говорить, что мы не собираемся оставлять их, — не хотелось. Признаться же в том, что уходим, — тоже не поворачивался язык. Кто знает, как сложится обстановка в этом районе в ближайшие часы и в чьих руках окажется село завтра? Поэтому я только и мог сказать в ответ, что сейчас нам приказано остановить и разбить врага в другом месте. Как только управимся с этим — сразу вернемся обратно. А вот тогда пойдем уже только вперед, аж до Берлина!

В голове колонны моим глазам представилось не совсем обычное зрелище. Рослый, плечистый офицер, подъехавший галопом со стороны ближнего леса, быстро соскочил с лошади, рывком вытащил из кабины передней машины спавшего там старшего лейтенанта и стал трясти его за плечи с такой силой, что, казалось, еще немного — и у того отлетит голова.

— Что за безобразие? Прекратить немедленно! — еще не понимая, в чем дело, приказал я.

Высокий майор, в котором я узнал одного из своих командиров, в последний раз встряхнул старшего лейтенанта и, отпустив его, тяжело перевел дух. Тот поднял слетевшую фуражку, надел ее и попытался дрожащими пальцами застегнуть ворот гимнастерки, от которого, видать, отлетели пуговицы.

— Объясните же, в чем дело?

— А в том, — запальчиво ответил майор, — что вот этот рохля, — презрительно кивнул он на стоявшего перед ним офицера-интенданта, — первым подъехал к ручью и обнаружил, что в настиле разошлись бревна. Вместо того чтобы привести настил в порядок и двигаться дальше, он завалился спать. Следом остановились задние машины. И вот, полюбуйтесь! Колонна в полтора километра длиною стоит в поле уже второй час. Идеальная цель для «юнкерсов»!