Цитаты из книги Тирлеанские девчонки

О вредных микробах он повествует с уважением, почтительно отступает перед ещё не побеждёнными бактериями.

Всё ослабели, изголодались, но стоит нам войти в класс - мы преображаемся. С этого момента мы уже ничего не относим к себе персонально и превращаемся в будущих медицинских сестёр с прекрасной, возвышенной целью жизни. Мой пёс-мучитель остаётся в коридоре, я больше не трясусь, хоть ветер и выстудил класс; я вся превращаюсь в зрение и слух, мозг готов впитать очередную порцию знаний.

Разом со мной пробуждается и голод. Он преследует меня, словно настырная собака: в горло не вцепляется, но и ни на шаг не отстаёт, за пятки только цапает.

- Радоваться можно чему угодно. Разве ты не видишь красоту речных берегов, симпатичные лица, облака, солнце? Нельзя жить с закрытыми глазами, быть слепой!

Нэсе шагает, словно робот, несёт чемодан Рудит, рядом хнычет Хильда, и Нэсе одёргивает её. Ася не плачет. В её походке напряжение, собранность, кажется, что её взгляд устремлён внутрь, в себя, а то иногда ещё можно подумать, что она оглядывается назад, назад...

Наверно, по всей России есть добрые Кати, одна из них одолжила мне белую блузку.

Уже в который раз приходит на ум: как нам, латышкам, всё же не достаёт сердечности и простоты русских девушек.

... белая марля связывает концы жизни, перекидывает хрупкие, ненадёжные мостики в будущее.

Врач бросает на меня просительный взгляд: пойду ли ещё раз? Он мог бы и приказать, но не делает этого, потому что настал тот момент, когда человек должен принимать решение сам.

Оказывается, может быть и такое боевое задание: выжить, чтобы рассказать всему миру, как сражались и умирали другие.

За это короткое время познала истину: ад может существовать и на Земле.

Это не туман – это стыд ползёт с елей, прижимает к земле дочь коммуниста Лаука.

А немцам жалость была чужда. Тюрьмы, пули и огонь – вот их религия, их способ перевоспитания.

Если уж вырос без ласки, обойдётся без неё и дальше. Тридцать минут она была в аду, сгорала от боли, корчилась в невыносимых муках и вышла оттуда, как обожжённый кирпич, который можно положить в стену мавзолея.

Часто говорят, что боль надо выкричать. Эрна свою утопила в глубоком колодце.

У сестры Аниты резвые ноги и неисчерпаемое терпение.

Не знает остановки день, не знает остановки сестра Анита.

Одиночные палаты – как тюремные камеры, где заключённые ожидают приговора. Крикливые, нетерпеливые. Пугающе тихие. Там в горячке срывают бинты, просят помощи, и в тишине там бушует безнадёжность.

Подумать только: ему, как на праздник, приносят настоящий кефир, а он не пьёт!

Сердечности вдосталь. Её сестра Анита раздаёт большими порциями, каждый может получить добавку.