Истории без любви

Евгений Оскарович Патон:
...Я считаю, что никакие приказы и требования руководителя не имеют настоящей моральной силы, если он не применяет их к самому себе. Никто никогда не должен иметь основания не то что сказать, но даже подумать: «С меня спрашиваешь, а сам-то каков!»
...Требовательность, о которой я говорю, ни в коем случае не должна порождать в руководителе черствости, сухости или шаблонного подхода к человеку. Ведь сколько людей, столько и характеров. Чем глубже узнаешь их особенности, наклонности, тем легче работать с ними. Да и у одного и того же человека может быть сегодня такое психологическое состояние, что к нему необходим другой подход, чем вчера. Если постоянно не учитывать этого, требовательность и строгость могут дать только отрицательные результаты.

Судите сами, с тех пор прошло полтора десятка лет, а мы все считаем, что в институте за всю его историю не было более блестящего ученого секретаря. Он много работает, даже чересчур. Как хороший шлюз, пропускает через себя и фильтрует весь поток не только дел, но и научной информации, которая лавиной именно в последнее десятилетие обрушилась на всех нас. За эти годы институт очень разросся. А следовательно, прибавилось дел текущих, повседневных, которыми опять же должен ведать ученый секретарь. Одним словом, за эти годы Бернадский стал не просто «начальником штаба» института, а если хотите, отменным менеджером науки.
Да, да, менеджером, и нечего бояться этого слова. Потому что задачи организации научного поиска усложнились необычайно, и в апробированных годами, казалось, устоявшихся областях наших знаний открылись новые направления для поиска, новые возможности. И все это надо скоординировать, привести к единому знаменателю, выстроить в единую систему, обеспечить материальной базой. Одним словом, распутать и в то же время увязать все в тугой узел комплекса проблем. Кто этим должен заниматься повседневно? Ученый секретарь.

Вскоре приехал корреспондент столичного иллюстрированного журнала, чтобы сделать об их творческом коллективе фотоочерк. Впервые в жизни Кучук-Яценко давал интервью, и это было мучительно и сложно. Потому что корреспондент расспрашивал его о «хобби», интересовался мнением о фильме «Девять дней одного года», старался выяснить, какие любит песни и охотно ли собирает грибы на отдыхе. А Кучуку-Яценко хотелось рассказать о машине, о спорах с Сахарновым, о том, как подбирали режим технологии и сколько потратили сил здесь, в Каховке, чтобы запустить свое детище в серию. Потом корреспондент измотал их, заставляя каждого позировать в цехах и у проходной завода почему-то с рулонами посторонних чертежей под мышкой. И наконец, он попросил всю четверку лауреатов встать на сваренный рельс, положить руки на плечи друг другу и так постоять «один момент», пока он сделает эффектный кадр, а сам лег на землю и оттуда щелкал своей большой камерой, запечатляя на пленку их ироничные и смущенные лица.

В том поиске молодой исследователь постигнет не новую, но очень важную в техническом творчестве премудрость: только жесткое отношение к делу, ограничение и обуздание творческих порывов в процессе материализации машины могут принести реальный результат. И какую бы заманчивую идею усовершенствования во время работы ни предлагал конструктор, как бы ни умолял сделать тот или иной узел по-новому, какие бы выгоды ни сулил, когда-то нужно стать непоколебимым. Иначе новшествам не будет конца, а в итоге не будет и самой машины. При определенных обстоятельствах, правда, надо рисковать, принимать новое в процессе работы, иначе та же машина, еще не родившись, может устареть. Так где же лежит эта золотая середина допустимого риска и ограничения конструкторской мысли? Кто гарантирует тебя от ошибок? Видимо, только интуиция и собственный опыт.