Цитаты из книги В море погасли огни

На лестнице нашего «недоскреба» было темно. Держась одной рукой за перила, я медленно поднимался. На площадке третьего этажа мои ноги наткнулись на препятствие. Я зажег спичку и увидел лежащую навзничь с раскинутыми руками дворничиху. Глаза у нее были открыты, зубы оскалены. Она, видимо, лежала здесь с утра, так как успела окоченеть. В мирное время, неожиданно наткнувшись в темноте на труп, я, наверное, в ужасе бы вскрикнул и принялся сзывать людей, а теперь — огляделся, спокойно перешагнул и стал подниматься выше.

Когда мы свернули на тропу, ведущую к вокзалу, то увидели, как наша трехтонка газанула и умчалась на Приморское шоссе. Подлец шофер обманул нас. Недалеко от железнодорожного пути мы увидели труп, завернутый в половик. Конечно, заволновались: «Кто такой? Почему труп брошен?» Две школьницы, проходившие с сумками мимо, сказали: — Это Водовозов, он третий день валяется. Нас удивило равнодушие девочек. В Кронштадте убитых и раненых убирали быстро. Значит, они здесь нагляделись такого, чего мы не знаем.

— Никак не могу понять интендантское начальство, — сказал Клиентов. Ведь сами пьют, а спирт портят. Заливают его черт знает какой гадостью, будто не знают, что русскому человеку все это нипочем. Он и с керосином пить будет. Принеси две миски, — приказал он коку. — И сообрази закусон на шестерых. Когда кок принес две эмалированные миски, Клиентов одну из них наполнил спиртом, остро пахнувшим бензином, и поджег. — Первым делом надо удалить бензин, — с видом знатока сообщил он нам. — У бензина пламя белое, у спирта синее. Улавливай оттенок. Капитан-лейтенант выждал, когда в миске исчезли белые язычки пламени и появились голубые, затем он накрыл горящий спирт пустой миской и загасил его. Сняв ложечкой, а затем ваткой плававшие на поверхности жирные пятна, Клиентов объявил: — Коньяк готов к употреблению. Он разбавил приготовленный спирт водой и это мутное, почти молочного цвета питье разлил по жестяным кружкам. Я понюхал, в нос ударил запах жженой галоши. Меня передернуло от отвращения. Это вызвало смех. А бывалый выпивоха Грушин посоветовал: — Перед употреблением зажимайте нос, тогда проходит как ликер. Мы чокнулись и залпом выпили содержимое кружек. Спирт, несмотря на свой отвратительный запах, приятным теплом разлился внутри, а скоро ударил и в голову.

Многие женщины выглядят нарядными, точно они собрались на бал или в театр. Мне навстречу попалась бывшая сослуживица по Дому книги. На ней элегантный темный костюм и удивительно белая кофточка с кружевным воротничком. Любопытствуя, я спросил: — Что случилось, почему ленинградки вдруг стали франтихами? Она объяснила по-своему: — Никакие не франтихи. Просто не хотим остаться в затрапезном. А то некоторые берегли, берегли, приходят на свою улицу, а вместо дома развалины. Так что лучше быть нарядной.

Еще в Таллине, при посадке на корабли, многие пехотинцы на всякий случай разулись и сидели на палубе босыми. Увидев в небе самолеты, они свешивали ноги за борт. Стоило «юнкерсам» пойти в пике, как некоторые из бойцов «солдатиком» летели в воду… Бомбы в корабли не попадали, и они продолжали двигаться заданным курсом. А те из пассажиров, кто поспешил прыгнуть за борт, оставались в воде и кляли все на свете. Вначале плававших подбирали катера, но вскоре их палубы оказались переполненными. Спасенных прямо на ходу пересаживали на транспорты. Вновь попав на судно, поплававшие пехотинцы уже держались на нем до последней минуты. Быстро они постигли психологию моряков, на практике убедились, что палуба всегда надежней моря.

Ведь самое трудное было отряд сохранить, особенно — в сорок первом году. Один в телефонную трубку требует: «Немедля построить бойцов и форсированным ходом отправить на пополнение в стрелковый полк. За неисполнение — расстрел». А кто он, этот крикун, — я не вижу. Флотским звоню, А оттуда голос еще грозней: «Не сметь! Сохранить водолазов для флота!» И тоже расстрелом грозится. Потом звонок, из третьего места. Всем мои хлопцы нужны. Вижу, так и так расстрела не избежать, вызываю связиста и по секрету приказываю: «Оборвать телефонные провода и сделать вид, что не можете найти обрыв». Только такой хитростью и удалось сохранить отряд.

— Слишком много у вас отсебятины. Возьмем хотя бы передовку. Почему не заимствуешь из центральной печати? Я вот как делаю, когда надо политически крепкую статью написать: за основу беру передовую «Правды», кое-что из «Комсомолки» добавляю либо из «Звезды», а то из «Красного флота». И ко мне не придерешься — все политически правильно. Только надо с умом делать. — Такую работу у нас называют плагиатом. — Чего? Чего?.. — не понял Фоманов. — Литературным воровством, — пояснил я. Батальонный комиссар обиделся и, побагровев, пригрозил: — Ну, гляди! Если чего наляпаешь — пощады не будет.

Уже было два часа дня. Вдруг начался артиллерийский обстрел. Снаряды с характерным шуршанием и свистом пролетали над нами и хлестко разрывались где-то вблизи за домами. Эхо повторяло грохот. — Сейчас накроет, — сказал Семенов. — Надо бы переждать. Мы поспешили под сводчатую арку ворот и там, прижавшись к стене, стали прислушиваться. Это вызвало у проходившей мимо ленинградки презрение: — Тоже вояки! Обстрела испугались! Нам стало неловко. Сделав вид, что мы укрылись от ветра только покурить, подымили малость и вышли на панель. Впереди на мостовой вспыхнул оранжевый клубок разрыва. Зацокали по стенке дома осколки, и с верхних этажей посыпались стекла. Глупо было шагать навстречу опасности, когда вокруг были надежные укрытия, но так поступали ленинградцы, и нам не хотелось позориться.

Среди награжденных командир отряда тральщиков капитан третьего ранга Лихолетов и военком Корнилов. В двух последних переходах они совсем не спали. Мины рвались в тралах, в параванах и под кораблями. Лихолетов бессменно стоял на мостике, обдаваемый брызгами, а когда становилось невмоготу — согревался водкой. Сейчас командир и военком охают от ревматических болей в суставах. Кроме того, у Лихолетова воспаление седалищного нерва, а он шутит: — Не пойму, чего бы болеть седалищному нерву? Ведь ни разу за весь путь не присел.

К тому же он оказался экспериментальным, нестандартным экземпляром «Ижорца». Буксир со стапелей сошел уродцем, имеющим задранный нос и дифферент на корму. При легком ветре по его палубе гуляла вода, а в свежую погоду по корме перекатывались волны. «Ижорец» отправили в Шлиссельбург. На заводе его вооружили 45 миллиметровой пушкой, станковым пулеметом и чуть изменили фальшборт на корме. С этой поры буксир получил военный флаг и стал называться ТЩ-67. По штату тихоходному тральщику полагалась команда в тридцать один человек. Куда деть людей? Ведь прежде на буксире размещалось только четырнадцать речников.

Все загромыхало вокруг, и в стеклах верхних окон домов замелькали отражения разноцветных вспышек. Какая-то старуха, став на колени посреди двора и воздев руки к небу, принялась громко молиться. А когда грохот усилился, она не выдержала: поднялась и стремглав бросилась в бомбоубежище. И вот в такой, казалось, неподходящий момент вдруг раздался дружный хохот. — Что, бабуся, и на бога не понадеялась? — спросил парень в рабочей куртке. — Да разве при таком грохоте он услышит! — добавил другой. И все вновь громко засмеялись.