Кайнок

Любите ли вы Алтай так, как люблю его я?

Я родилась и выросла на Алтае, там прожили свои долгие жизни мои деды и прадеды, староверы, пришедшие на Алтай с Помора. Рассказы бабушки о ее детстве, выпавшем на военные годы, словно оживали перед моими глазами при чтении повести Юрия Козлова. Такие же разнесённые по распадкам деревни, сразу за которыми начинается тайга, каменистые дороги, бурные реки, облизывающие боками скалы, полуголодная, но полная надежд жизнь, артели на известняковом карьере, тяжелая работа, когда их, школьников, отправляли на подмогу на свиноферму. А на этих строчках у меня зазвенел внутренний звоночек, была и такая история среди тех, которыми делилась со мной бабуля, а я ее и забыла совсем.

Поэтому читать мне было не просто интересно, я чувствовала почти причастность к происходящему на страницах.
1942 год, все окраины Родины оголены, остались женщины, дети, старики и инвалиды. А работы больше чем в мирное время - все для фронта, всё для Победы. Вот и хлещутся оставшиеся жители деревень с зари до ночи, жадно ловя сводки с фронта, испуганно внимая слухам о немцах на Оби, получая похоронки на сражающихся мужчин.
Да только, нет-нет, да пропадает у жителей то фонарь, то кошма, то лопата или лом, а то и корова или овца. То в одной деревне, то в другой. Кто-то памятник первому председателю сломал. А тут еще несчастье, сорвался с лошадью с обрыва молодой и хваткий начрайотдела НКВД Михаил Ударцев, с переломами ждал на камнях помощи, да не дождавшись пустил себе пулю в голову. И остался на весь район один начальник районного отдела милиции, присланный месяц назад двадцатипятилетний Корней Пирогов. Один он там, где должно быть несколько человек, и опыта у него маловато. Из всех штыков у него только девчата молоденькие, ничего пока не умеющие, и на помощь из области почти нет надежды. А обстановка всё накаляется. Сгорела машина, вёзшая на рудник тушенку, муку и соль, пропал ее водитель. А потом стали выходить из строя жатки, чьи ножи наткнулись на вколоченные в землю металлические штыри. И смерть Ударцева никак не идёт из головы Корнея Пирогова, чутьё ему говорит, что дело тут нечисто, надо копать, но в какую сторону? Может всё дело в странном винтовочном патроне фирмы Кайнокъ, зачем-то хранимом Ударцевым в сейфе? А может не такой был человек Михаил Ударцев, чтобы вот так вот окончить свою жизнь самоубийством?
А вокруг красота невозможная, синеют в закате горы, бежит рокочущий Урсул.... и где-то там, скоро уже, перелом в войне.

Ну что сказать. Вторая мировая, в тылу тоже не всё слава Богу, в сложном районе один-единственный молодой мужчина-милиционер и его подопечные-девушки пытаются поддерживать порядок. А тут в горах начали собираться недобитые ещё с жутких 10-х – 20-х годов белогвардейцы и всякая прочая муть. Произведение чисто советское, где лучше всего показано отношение к происходящему лояльных власти людей. В то время такое проходило, как «детектив», т.е. как приключенческая литература, сейчас читать это довольно забавно, поскольку понятно, что атмосфера серьёзно смягчена, люди жили в более суровой обстановке, и горстке бандитов ничего не стоило подстрелить одного неугомонного героя-Пирогова и творить на плохо контролируемой территории свою «власть». Так что железная гвардия советских людей – главное преимущество этой книги с её темой, как многие «отступники» не чувствуют себя комфортно без Родины (за что одного и застрелили). Наверное, это не совсем то, ради чего мы сейчас читаем литературу, так что советовать «Кайнокъ» (неважнецкое название, честно говоря) не могу. Написано хорошо, читается увлекательно, четыре звёздочки поставлю, но... хранить такой текст веками вряд ли имеет смысл. Забавно, что американские патроны оказались самыми лучшими, не находите?

1942 год. Алтай. Далеко на западе лютует самая страшная в истории человечества война. И пусть отголоски ее слышны и здесь, но как бы то ни было этот регион можно считать относительно спокойным.
Тем неожиданней оказывается обескураживающее событие: в десяти километрах от райцентра возле уединенного поворота дороги рядом со своей погибшей лошадью обнаружен мертвым старший лейтенант Михаил Степанович Ударцев, начальник районного отдела НКВД.

Что это, убийство? Или может быть самоубийство? И к чему в сейфе погибшего этот винтовочный патрон с маркировкой "Кайнокъ" на казенной части гильзы? На эти и множество других вопросов предстоит ответить начрайотдела милиции Корнею Павловичу Пирогову, являвшемуся кроме того первым заместителем Ударцева, и в силу означенных обстоятельств занявшего теперь освободившуюся должность своего бывшего непосредственного начальника.

Так в подчинении у главного героя оказываются только что набранные в штат взамен ушедших на фронт милиционеров-мужчин восемь девчат от девятнадцати до двадцати четырех лет, оперативной работе еще необученных, и секретарша погибшего.

И когда заниматься расследованием убийства, если рутинных дел внезапно свалилось невпроворот? У местных жителей начал пропадать скот и вещи. А нет ли у этих покраж связи с дезертирством уроженца района Федора Якитова, ориентировка на которого пришла сверху? Может ходит он уже где-то поблизости? А может все эти события - звенья одной цепи? Всё нужно проверить, включая поступающие сигналы от бдительных местных жителей, предварительно разобравшись, кому можно верить, а кто просто счеты сводит. Ну, и учить одновременно премудростям оперативной и прочей милицейской работы девушек-подчиненных, предварительно расставив тех на штатные должности. Хотя для начала было бы неплохо самому научиться Саблину от Каулиной отличать.

Да тут еще нужно где-то размещать эвакуированных, которые из осажденного Ленинграда прибыли - тридцать семь женщин с детьми, а с ними прибившийся в дороге некто Геннадий Львович Брюсов, человек вроде бы и не плохой - взял на себя большую часть организационных забот в пути, но вот его белый билет по причине астмы как-то на первый взгляд вызывает сомнения. И вообще работа у Корнея Пирогова такая - верить только фактам да бесспорным документам, так что до дальнейшего разбирательства сидеть однофамильцу знаменитого поэта под арестом.

Здесь самое время сказать о том, что главные герои и их характеры автору не просто удались, а заслуживают самых лестных слов.

Даже об Ударцеве, который с первых страниц книги уже мертв, мы можем составить представление по многочисленным экскурсам-воспоминаниям Пирогова. Вроде бы сухарь-службист, прямой и бескомпромиссный, полностью соответствующий своей фамилии, он внезапно оказывается способен на душевные поступки, которые, впрочем, старается не афишировать.

Или сам Пирогов. Это не оказавшийся в аналогичной ситуации "старик" Васков из "А зори здесь тихие", которому за тридцать, он, хотя по ходу действия это практически нигде незаметно, -почти ровесник старшим из девчат, двадцать пять ему, но для них и он беспрекословный начальник, хотя за глаза они его могут то Корнеем, а то и Корей назвать. Его фигура в чем-то сродни частным детективам из hard-boiled fiction, каким бы странным это сравнение ни могло показаться. Нет, в книге он совершенно не суперменствует, но в случае чего мог бы, склад у него для этого подходящий. Усиливает это сходство наличие секретарши, которая тоже крепко знает свое дело - не хуже Деллы Стрит при Перри Мейсоне, хоть тот и адвокат. При этом оба эти персонажа совершенно естественны и органичны в своей, если так можно выразиться, русскости и советскости, вся эта вышестоящая аналогия чисто умозрительна, в том смысле, что, смотрите, можно же сделать не хуже, чем у американских мастеров жанра, но в то же время без какого-либо заимствования.

Но самая колоритная фигура, безусловно, Брюсов - натура в некотором роде артистическая, до войны он работал в Доме культуры, ставил Шекспира, Островского. Его в книге много, если не по суммарному объему реплик, то по их весомости и запоминаемости, как, например, много Велюрова в "Покровских воротах", хотя в остальном у этих персонажей опять же мало общего. В то же время его образ глубоко трагичен. Периодически борющийся с приступами астмы, он все время хочет быть полезным людям, страдая при этом даже не столько от своей болезни, сколько от тех ограничений, которые она накладывает на его возможности для этого.

Самых добрых слов заслуживают образы девушек-милиционерш. У каждой свой характер, у кого деятельный, а у кого и с ленцой, каждая из них глубоко индивидуальна, даже Саблина с Каулиной, пусть Пирогов их постоянно и путает. Они живые, они узнаваемые, они сильные и разве что совсем чуть-чуть слабые одновременно.

Несколько больше, чем другим, авторского внимания досталось Ольге Игушевой - Оленьке, Леке, Одуванчику — которая теперь, с ума сойти, инспектор уголовного розыска! А ведь ей на вид и девятнадцати не дашь - самый маленький размер формы пришлось чуть не вдвое ушивать. Но когда будет нужно, она, ни секунды не раздумывая, в одиночку бросится "хвостом" за матерыми бандитами.

Самостоятельным действующим лицом книги выступают патроны английской фирмы "Кайнокъ"(она же Kynoch), производившиеся во время Первой мировой войны для Офицерского Русского экспедиционного корпуса. Этим фактом и объясняется наличие на них надписи на русском языке. Предназначались они для винтовки Мосина и широко применялись и в более позднее время, как то во время Гражданской войны, хотя год на гильзе как правило по-прежнему ставился 1917, вернее две последние его цифры "17".

Отдельно хочется сказать о прекрасном языке книги. Честно говоря уже привык, что это фирменный знак сибирских авторов. Тем не менее каждый из них не похож на других, каждый находит свои слова и образы. Может быть это потому, что когда мы говорим "Сибирь", то просто не задумываемся, насколько по-вселенски огромно это понятие, сколько регионов она включает. И каждый регион - это свой мир, не похожий на другие. Открывая книгу нового для себя писателя-сибиряка готовишься к встрече с прекрасным и в то же время неведомым, так как именно из таких книг узнаешь больше об этих таких далеких и таких безгранично прекрасных в своей самобытности местах.

А теперь, к величайшему сожалению, придется поговорить о грустном, об изданиях этого произведения.
Не ожидая никакого подвоха, я начал читать имеющуюся в сети электронную версию книги выполненную по изданию 1993 года "Кайнокъ"(в нем, в отличие от предыдущих еще советских изданий, в конце появился твердый знак, как бы подчеркивая, что речь идет о еще дореволюционном, как бы мы сегодня сказали, брэнде).

И чем дальше я погружался в атмосферу романа в процессе чтения, тем больше крепла во мне уверенность, что с этой книгой что-то не так, или попросту говоря, что меня дурят. Слишком много было в романе нестыковок и противоречий, или вообще каких-то чужеродных фрагментов, как будто кто-то со стороны, вооружившись красным карандашом и не особо вникая в фабулу произведения, просто понапихал то тут, то там какой-то отсебятины по своему вкусу.

Будь книга сама по себе негодной, выбросил бы я все эти свои сомнения из головы, перелистнув последнюю страницу, и никогда бы больше к ним не возвращался. Но дело то все в том, что книга сама по себе отличная. Как о высоких художественных достоинствах картины можно судить даже в том случае, если какой-то безумец исчиркал ее в нескольких местах фломастером, так же и здесь возникло у меня схожее чувство недоумения, как такое могло случиться, переросшее в итоге в стремление докопаться до истины.
И с этой целью не поленился я разжиться у букинистов оригинальным бумажным изданием 1984 года, вышедшим в Алтайском книжном издательстве. Простое сравнение текстов, в первую очередь подозрительных мест, выглядящих чужеродно, поставило все на свои места. Издание 1993 года действительно подверглось редактуре, заключающейся в первую очередь в небольших вставках, иногда ограничивающихся одной-двумя фразами. Основной же текст за редчайшим исключением никаких изменений не имел.

Приведу несколько примеров. Вот Пирогов приходит в дом дезертира Федора Якитова. Жена его Василиса заявила о пропаже единственной коровы. Понятно, что версии в такой ситуации могут быть самые разные, но не об этом сейчас речь. Тяжело Василисе одной ( а кому в военное время легко?) разрывается она между работой и домом, где двое пацанов без должного пригляда.

Сразу после этого Пирогов окидывает взглядом обстановку дома, обычную, надо понимать, по тем временам: коврики лоскутные над кроватями, часы-ходики, репродуктор, зеркало в старинной раме; и делает для себя вывод: "Небогато жили, наперед не копили".

Всё. В издании 1984 года больше после этого ничего нет. Зато в издании 1993 года добавлена сразу следом одна-единственная фраза:

И сразу как-то девяностыми пахнуло. Густо так, хоть топор вешай. Вот это вот мнение, что человек свой дом защищать будет только тогда, когда у него есть условный айфон, а ежели его нет, то и гори все синим пламенем, это прямиком оттуда. Защищать нечего, говорите? А как же жена, а как же пацанята эти малые, с "мордашками кошачьими"? Это всё как, я вас спрашиваю, господа с красными карандашами? Ну добавили бы, что он просто к семье мог сбежать, я бы и внимания не обратил, но чтоб вот так - "защищать нечего", потому что хата небогатая... Это ж до какого дна, до какого скотского состояния нужно было в девяностые опуститься, чтобы в обществе был возможен запрос на такое.

Да и сам Пирогов все это прекрасно понимает. Едва получив ориентировку на Якитова, первые его мысли таковы:

Кто-то может сказать, мол, чересчур пафосно, на что можно возразить, что именно так и было, иначе бы не победили там, где все остальные - со своими условными айфонами - лапками кверху легли или в холуи записываться побежали. Потому что, проецируя это уже на наше время, солдат, встающих в атаку с криком "За яхту олигарха А., за виллу олигарха Б.!", представить действительно очень и очень трудно.

Но речь сейчас даже не об этом, а об общем внутреннем противоречии и о том, кто же снабдил правильного мужика Пирогова этим комплектом подленьких мыслишек из 1993 года, противоречащим всему его мировоззрению, ведь этот пример не единственный такой.

Ниже я попытаюсь показать, что автор здесь ни при чем, а эта и большинство других подобных вставок в книге дело рук постперестроечной цензуры, которая немало хороших книг изуродовала. Кстати, с дезертиром Федором Якитовым все проще оказалось и гораздо жизненней: ушел в увольнение, выпил со знакомым, проспал срок возвращения в часть, и трибунала испугавшись в бега подался, вину свою тем самым усугубив.

Или вот еще один момент: Пирогов просит прислать ему досье на бывших белогвардейцев, орудовавших на Алтае во время и после Гражданской войны. Вот он эти досье получает и изучает: на публике пробу негде ставить, судя по послужному списку, но опять же речь сейчас не об этом, а о том, что следом идет маленькая добавка из 1993 года. В ней Пирогов начинает размышлять, а вот зачем мне это только офицерье прислали - идейных, так сказать, противников. "Ну хотя бы один карманник, хулиган уличный, вымогатель или многоженец". А все почему, задается он вопросом? И сам же дальше делает вывод: это потому, что составители картотек "напоминают лишний раз, что инакомыслие невозможно и опасно для жизни". И сразу дух девяностых становится еще гуще, а всякая причинно-следственная связь жиже, ибо Пирогов именно эти досье, а не карманников-многоженцев-хулиганов и запрашивал перед этим.

Есть, правда, не столь прямолинейные моменты. Вот Пирогов приходит в библиотеку за нужной ему книгой. В издании 1984 года библиотекарша объясняет ему, что книга редкая, так как не понравилась критикам. В 1993 году к этому добавлена фраза " А бывшие красные партизаны требовали книгу спалить публично, автора судить как врага мирового интернационала". Следом идет пассаж о том, что она, в смысле - библиотекарша, книги не сжигает, а просто убирает их с полок. То есть вроде бы и вранья откровенного нет о том, что в СССР якобы книги сжигали, но и у читателя, глядишь, осадочек-то останется.

По большому счету таких вставок на книгу наберется едва ли более десятка, из них буквально пара превышает полстраницы. Но именно с этими единичными относительно большими вставками дело доходит уже до откровенного маразма. В одном из таких вставных эпизодов Ударцев назван Усольцевым.Это единственное место в книге, где он так обозван, и лично у меня нет никаких сомнений в том, что сам автор перепутать "говорящую" фамилию своего героя с совсем иной не мог, а вот кто-то другой "с красным карандашом" - запросто.

Трудно сказать, как сам автор воспринимал все эти издевательства над своим творением, но фигу этим цензорам он все-таки ухитрился показать. Потому что пара-тройка небольших вставок, выполненных явно автором, так как и фамилии героев там не перепутаны, и внутренней логике повествования они по-прежнему подчинены, тоже в издании 1993 года имеют место быть.

Так вот, об этой самой "фиге". Был в советском издании эпизод с размышлениями о довоенной жизни, и в частности о молодежи.

В издании 1993 года появился следом еще один абзац:

Ох, большую нужно было смелость иметь в страшном 1993 году, чтобы так сказать. Не вписывалось это никак в тогдашнюю парадигму. А вот "обладатели красного карандаша" сей момент явно прошляпили, хотя как мы уже знаем, внимательность к их достоинствам не относилась.

А теперь скажите мне, можете вы допустить, чтобы один человек в одно время написал про "нечего защищать" и вот этот абзац? Я не могу. Вот не могу, и всё. Что два разных человека в одно время - легко, что один человек в разное время - тоже, но не так, как в итоге получилось на выходе.

В общем можно сделать вывод о том, что правкой книги, пусть и относительно небольшой, для издания 1993 года занимались два человека - автор и условный цензор, книгу полностью не читавший или читавший невнимательно, но имевший целью подогнать произведение под веянья времени, причем настолько топорно сработавший, что даже преподнести это, как заполнение каких-то лакун, оставленных "советской цензурой", как частенько в наше время происходит, никак не получится.

Что еще характерно, издатели указали в аннотации, что автор "лауреат литературного конкурса МВД и Союза писателей СССР". При этом правда постеснялись добавить, что лауреат он именно за повесть "Кайнок", надо полагать понимая, что то, что издают они, и книга, отмеченная означенными премиями, - совсем не одно и то же.

Возможно кто-то удивится, а то и возмутится, увидев в этой рецензии сочетание "постперестроечная цензура". Как же так, ведь свобода наступила, пиши что хочешь, публикуй, что хочешь, никто не запрещает? По крайней мере, так ведь учили. Попробую объяснить, что здесь имеется в виду.

Где-то, начиная со второй половины пятидесятых годов, литературный процесс в СССР окончательно оформился и стал по сути мало отличаться от современного западного. Во-первых необходимость в профессиональных цензорах к тому времени окончательно отпала, так как авторы сами прекрасно понимали, что писать можно, а что нельзя(можете называть это самоцензурой), во-вторых еще лучше это понимали редакторы, от которых зависело: принимать текст для публикации или нет. Еще были в то время у крупных столичных издательств штатные рецензенты, которые обращали внимание в первую очередь на литературные слабости и достоинства произведения, и лишь в исключительных случаях могли указать на некорректные в идейном плане моменты(см. например рецензии Стругацких, выполнявших такую работу для альманаха "Мир приключений"). Собственно именно так эта самая страшная "цензура" тогда и работала. Никакой другой для обычных художественных произведений, не связанных с какими-то государственными секретами, не было.

А теперь давайте посмотрим, что изменилось в этом плане с наступлением пресловутой "свободы", да и вообще как это функционирует в мире. И внезапно с удивлением обнаружим, что если страшное слово "цензура" заменить популярным нынче термином "тренд", то разницу можно будет увидеть разве что под микроскопом.

Когда в 1970 году "толстый" отечественный журнал отказывает автору в публикации романа, так как последний - слишком антисоветский, то это цензура, а вот когда в 1993 году тот же самый журнал отказывает автору в публикации романа, так как тот НЕДОСТАТОЧНО антисоветский, то это тренд.

Когда в 1970 году отечественному писателю ставят условием для публикации в советском издательстве убрать из текста фрагменты, которые можно трактовать, как антисоветские, то это цензура. А вот когда в 1993 году издатель от того же писателя требует, в качестве обязательного условия для публикации, вставлять в книгу антисоветчину самого мерзотного пошиба, обычной то никого уже не удивишь, или же сам этим занимается, как в примере рецензируемого произведения, то это тренд.

Когда в СССР в 1930-х годах из библиотек изымают книгу Есенина "Песнь о великом походе", потому что в ней упоминается Троцкий, то это цензура, а вот когда в наши дни из библиотек США изымают "Хижину дяди Тома" Бичер-Стоу и "Приключения Гекльберри Финна" Марка Твена из-за того, что в этих книгах афроамериканцев называют словом на букву "Н", то это тренд.

Когда в СССР будущего Нобелевского лауреата Бориса Пастернака третировали за то, что тот опубликовал на Западе роман, то это была цензура, а вот когда несколько лет назад в Европе третировали и лишили присужденной ему литературной премии имени Генриха Гейне будущего Нобелевского лауреата Петера Хандке из-за того, что тот побывал на похоронах Слободана Милошевича, то это был тренд.

И наконец, когда в советских произведениях встречаются слова "комсомол" и "парторг", то это всё потому что цензоры под дулом автомата заставляли писателей такое вставлять в книги, а вот когда сейчас практически каждый западный писатель населяет страницы своих книг толпами лиц нетрадиционной сексуальной ориентации, то это конечно же такой тренд.

В общем, смотрите не перепутайте.

Возвращаясь к рецензируемой книге, еще раз повторю: она безусловна очень хороша и заслуживает прочтения. Вот только читать я ее настоятельно советую в издании 1984 года. Издание же 1993, противоречащее само себе, годится разве что для паноптикума, как катехизисный пример того, как с помощью цензу..., ой, извините, - тренда можно испохабить отличную книгу.

Всем привет, друзья! С вами ††Ищущи醆, и мы ищем хорошие книги : )

Сегодня я хотел бы поделиться впечатлениями после прочтения повести "кайнок", в которой автор поднимает достаточно щепетильную (и на мой взгляд правильную) тему о том, как жилось людям в тылу во время Великой Отечественной Войны. Так как несмотря на многочисленные воспоминания, письма с фронта, документальные или художественные фильмы и многое другое, мы зачастую забываем о тех людях, который денно и нощно вкладывали свой собственный труд в общую победу. И благодаря которым она стала возможна.

И если кому-то кажется, что в тылу было спокойной и тихо, то это весьма ошибочное мнение. Так как кроме диверсантов или шпионов со стороны врага были и свои собственные смутьяны и противники режима. Которые, почувствовав ослабление власти, решили выползти из своих нор и заявить о себе. О своих "законных правах". Меня сложно назвать приверженцем коммунизма во всех его проявлениях и идеях, но не могу не подметить очевидную мысль о том, что конца Родина воюют в мертвой схватке с безжалостным врагом, то не время для политических рассуждений на тему того, кто прав, а кто нет.

Впрочем, местные антагонисты не то, чтобы были идейными противниками текущей власти. Скорее просто рецидивисты и разбойники. Которые почуяли слабину, и решили действовать. Дескать, никто не сможет им помешать и творить беззаконие. А если вдруг в эти края придут немцы, то они первыми будут чествовать их как победители. И смогут выставить себя в роли жертв, которые воевали против ненавистного режима, всячески стараясь помочь Третьему Рейху как можно быстрее одержать победу в этой священной войне.

Конечно сейчас такое утверждение может показаться диким и фантастическим, учитывая тот факт, что события происходят на Алтае, докуда докатилось только эхо войны в виде похоронок и боли тысячи семей, каждая из которых кого-то потеряла. Но не дошли до этих мест безжалостные захватчики, и были остановлены намного раньше. Сейчас для нас это уже прошлое. Кровавое прошлое, но тогда это происходило на глазах людей, которые находились в состоянии войны. Жили в этом состоянии. И они не знали о том, что уже совсем скоро начнется наступление, и что мы начнем отвоевывать обратно потерянные земли.

Тогда могло произойти что угодно. Люди верили и надеялись, делали все возможное для того, чтобы это не случилось. Но обыкновенный человеческий страх и неуверенность в завтрашнем дне не просто домыслы или простые слова. Это обыденная психология. И потому нельзя сказать, что люди так спокойно жили, ходили на заводы, и верили в победу. Нет, они конечно же верили. Но с мучительным ожидаем ужасных новостей об очередном наступлении. Боялись и одновременно с тем ждали письма с фронта, в которых могла бы как радость "живой, здоровый", так и похоронка.

Поэтому мне понравилась эта атмосфера, которую автор пытается передать в книге. Получилось очень реалистично и эмоционально.

"Кайнок" - произведение не сколько про саму войну, а скорее про людей, которым пришлось с ней столкнуться. Которые находятся на своем собственном фронте, который они вынуждены держать, потому что если не они, то кто? Очень показательна сцена, в которой один из милиционеров в сердцах высказывается о том, что, дескать, нужно идти на фронт добровольцем. Потому что его товарищи там погибают и льют кровь, а он тут ерундой занимается в тылу и в безопасности.

Отповедь его начальника, который услышал эту фразу была бесценна. Мне очень понравилось правильное понимание необходимости стабильности именно здесь, в городах и краях, не затронутых войной. Потому что именно благодаря этому самому тылу создавалась возможность для будущей победы. В ином случае наша история могла бы пойти совершенно иначе. Впрочем, это уже никак не связано с отзывом или темой повести, друзья.

Поэтому предлагаю перейти непосредственно к сюжету произведения. Сразу хочу уточнить, что спойлеров и подробного разбора сюжета не будет - только общие впечатления и мои эмоции. Мне не хочется навязывать свое видение вам, и я считаю, что читатели должны сами знакомиться с персонажами. Моя "задача" просто указать на эту историю. И тематично рассказать про то, что именно предлагает нам автор.

События происходят на Алтае в 1942 году. Уже год как длится Великая Отечественная Война, часть Советского Союза оккупирована Третьим Рейхом, и продолжаются ожесточенные войны на фронте. Все новые и новые добровольцы отправляются на фронт для защиты своей Родины, а в тылу остаются женщины, дети, старики, инвалиды и немногочисленное количество мужчин, которые требуются именно здесь. Не всем суждено воевать и совершать воинские подвиги. И речь идет даже не про инвалидов, а скорее про кадровый голод, который испытывает страна.

Поэтому некоторым людям просто необходимо оставаться в тылу, так как они тут будут нужнее. И хорошо, когда люди это понимают и принимают. А не начинают мучительные самокопания в себе из разряда "трус я, или действительно нужен Родине тут?". Потом, не выдерживав самобичевания, таки отправляются на фронт добровольцами, чтобы погибнуть от первой же шальной пули, и ничего не добираться. Зато "доказали" сами себе, что не трусы.

Я не пытаюсь сейчас как-то очернить или уменьшить заслуги и Подвиг советского народа, который прошел через эти испытания. Эти рассуждения идут исключительно из описанной выше сцены, когда один из оставленных в тылу милиционеров корит сам себя за то, что пока там его друзья и товарищи погибают в сражениях с фашистами, он "просто так есть казенный хлеб". Человек или не понимает, или не хочет понимать насколько важно сохранять безопасность в тылу, не давая возможность криминальным элементам поднять голову из-за нехватки мужского и боеспособного к защите населения.

Ну или это банальная дурь в голове человека, так как после юношеского максимализма критическое мышление у человека должно появиться. Как и понимание ВАЖНОСТИ своего места. Особенно в такие лихие времена.

Сюжет построен на том, что люди жадно ловят сводки и слухи о высадке немцев у Оки, и что советские войска вынуждены в очередной раз отступать, отдавая города и села. Что, как вы понимаете, не помогало укреплению морального духа и веры советских людей в победу. Все ощущалось в достаточно мрачном свете, хотя люди и не показывали виду. Да и о чем тут может идти речь? Все прекрасно понимали, что идет война не просто двух идеологий, а что идет вопрос о выживании нас как цивилизации.

И в случае продвижения войск врага дальше в глубину Родины на защиту отправились бы уже все, а не только боеспособные и сознательные мужчины и женщины. Старики и дети тоже не стали бы просто сидеть, сложа руки. К тому же истории про партизан детей тому яркое доказательство. Но я снова отошел немного в сторону, прошу простить, друзья.

Несмотря на "мирное" существование людей, местные жители все чаще начинают замечать пропажу вещей. То в одной деревне пропадет корова, то в другой исчезнет лошадь. А где-то неизвестные хулиганы и вовсе ломают памятник первому председателю. Чем он им не угодил непонятно. Вопрос остается открытым, но становится понятно, что это уже не частные случаи, а целенаправленная работа криминального элемента. Вопрос только в том, работает ли одиночка (или пару человек), или здесь появилась целая банда, которая преследует свои собственные цели.

Ведь кроме бандитов (которые первыми идут в голову) здесь могут оказаться и шпионы или даже диверсанты, которые должны прощупать территорию и настроение местного населения. Так что нужно держать ухо востро. И во что бы то не стало разобраться с тем, что здесь происходит, и кто позволяет себе "хулиганить" в такие непростые времена, когда требуется единение и поддержка соседа. А не воровство и обвинения друг друга.

Непосредственно сам сюжет начинается на достаточно драматичной ноте - из-за несчастного случая погибает начрайотдела НКВД Михаил Ударцев. И на весь район остается только один действующий начальник районного отделения милиции. Который к тому же даже не местный - его прислали сюда для получения опыта и создания нового подразделения, которое должно обезопасить регион и стабилизировать ситуацию в селах и деревнях. И никаких оправданий! Москва требуется решений и отчетов, а не оправданий и попыток выставить себя в белом свете.

25-летнему Корнею Пирогову придется набрать нужных для дела людей из местного населения. Многие из них не имеют даже специализированного опыта, а некоторые и вовсе были учительницами в сельской школе. Но когда Родина требуется помощи и поддержки, то люди, не раздумывая, соглашаются на любые испытания. Потому что сейчас такое время, когда простой человек должен совершать настоящие чудеса подвига и терпения.

Иначе никак.

Не будучи шовинистом, не вижу ничего странного (особенно в реалиях войны) в том, что в подразделения были набраны молодые девчата, многие из которых сами только вчера закончили школу. Но запал в глазах и необходимость даже из них сделают за короткий срок профильных специалистов, умеющих не только работать головой в пыльном кабинете, но и быть хорошими сотрудниками в полевых условиях.

Вместе со своим начальником им придется выйти на след работающего здесь криминального элемента (я специально использую такой термин, чтобы не дать подсказку о том, кто именно окажется среди "рецидивистов", и сколько в этой кампании принимают участие человек) и остановить его противозаконные действия любой ценой. Если потребуется, то и путем физического уничтожения. Потому что в военные времена воровать у своего же народа может только редкостный негодяй или откровенный враг.

Других вариантов тут просто нет и быть не может.

Дело будет набирать неожиданные обороты, и противники главных героев тоже не будут сидеть сложа руки - сгорит машина, которые везла на рудники необходимые съестные припасы, начнут происходить попытки устрашения людей, работающие над этим делом. Появятся даже с целью устрашения металлические штыри, воткнутые в землю. Дескать, не ройте слишком глубоко, товарищи милиционеры. В ином случае штыри могут оказаться в вас.

И все это на фоне происходящей где-то там войны. Отголоски которой будут постоянно звучать в произведении, но так как события происходят в тылу, то автор смог грамотно сосредоточить наше внимание именно на местном противостоянии между действующей властью и людьми, которые поверили в свою дозволенность.

"Кайнок" - очень увлекательная и живая повесть, которую я могу смело рекомендовать для прочтения всем, кто интересуется историей Советского Союза, и кому импонирует советская литературная школа. Пропаганды я здесь толком даже не заметил, написан текст легким и приятным языком. К персонажам испытываю настоящую привязанность и искренне переживал за них во время чтения книги.

Так что с удовольствием поднимаю палец вверх, и ставлю максимально высокую оценку.

Пять баллов из пяти