—Не стреляйте, товарищи. Не стреляйте. Я хочу подняться к вам.
—Сколько вас?
—Один. Я. Больше никого.
—Кто ты?
—Андрее Лопес из Виллаконехоса. Из отряда Пабло. Иду с донесением.
—Винтовка и патроны есть?
—Да, друг.
—Без винтовки и патронов мы сюда никого не пустим. И больше трех человек сразу тоже нельзя.
—Я один. С важным поручением. Пустите меня.
—Сколько вас?
—Один. Я. Больше никого. Ради господа бога.
—Слушай, фашист.
—Я не фашист. Я guerrillero из отряда Пабло. Я иду с донесением в Генеральный штаб.
—Совсем рехнулся. Швырни в него гранату.
—Слушайте. Я один. Со мной больше никого нет. Вот чтоб мне так и так в святое причастие — говорю вам, я один. Пустите меня.
—Говорит, как добрый христианин.
—Самое лучшее швырнуть в него гранату.
—Нет! Вы сделаете большую ошибку. Я с важным поручением. Пустите меня.
—Ты один?
—[испанское ругательство]. Сколько раз мне повторять? Я один.
—Ну, если один, так встань во весь рост и держи винтовку над головой... Теперь пробирайся через проволоку. Мы навели на тебя maquina.
—Я не проберусь без рук.
—Не смей опускать.
—Я зацепился за проволоку.
—Швырнуть бы в него гранату, проще всего.
—Пусть перекинет винтовку за спину. Как он пройдет с поднятыми руками? Соображать надо!
—Фашисты все на один лад. Ставят одно условие за другим.
—Слушайте. Я не фашист, я guerrillero из отряда Пабло. Мы поубивали фашистов больше, чем тиф.
—Я что-то не слышал про этого Пабло и про его отряд. И про Петра и Павла и про других святых и апостолов тоже не слыхал. И про их отряды не знаю. Перекинь винтовку за плечо и действуй руками.
—Пока мы не открыли по тебе огонь из maquina.
—Не очень-то вы любезны!
—Любезны? Мы на войне, друг.
—Оно и видно.
—Что он говорит?
—Ничего! Я ничего не говорю. Не стреляйте, пока я не проберусь через эту окаянную проволоку.
—Не смей так говорить про нашу проволоку! Не то гранату швырнем.
—Я хочу сказать: какая прекрасная проволока! Какая замечательная проволока! Господь в нужнике! Что за проволока! Скоро я до вас доберусь, братья.
—Швырните в него гранату. Говорю вам, это самое разумное.

На книжных развалах набережной можно было найти свежую американскую книгу, продававшуюся задешево. Над рестораном «Тур д'аржан» в те дни сдавалось несколько комнат, постояльцы имели скидку в ресторане, и если они оставляли после себя книги, то — неподалеку был книжный прилавок — valet de chambre — коридорный продавал их туда, а ты мог купить их у хозяйки за несколько франков. Она не доверяла книгам на английском, не платила за них почти ничего и продавала поскорее с маленькой прибылью.

— Есть там хорошие? — спрашивала она, когда мы подружились.

— Может одна и попасться.

— А как это определить?

— Я могу определить, когда прочту.

— Но это же лотерея. Да и много ли людей умеют читать по-английски?

— Оставляйте их для меня, а я буду их просматривать.

— Нет, оставлять не могу. Вы нерегулярно приходите. Вас подолгу не бывает. Мне надо продавать их как можно быстрее. Неизвестно, может, они никчемные. Если окажутся никчемными, я не смогу их продать.

— Как вы угадываете ценную французскую книгу?

— Во-первых, картинки. Затем вопрос качества картинок. Затем переплет. Если книга хорошая, владелец отдаст ее переплести прилично. Все английские книжки переплетены, но плохо переплетены. В них невозможно разобраться.

Скольких же ты всего убил за это время, спросил он себя. Не знаю. А ты считаешь, что ты вправе убивать? Нет. Но я должен. Сколько из тех, кого ты убил, были настоящие фашисты? Очень немногие. Но они все — неприятельские солдаты, а мы противопоставляем силу силе. Но наваррцы всегда нравились тебе больше всех остальных испанцев. Да. А ты вот убиваешь их. Да. Не веришь — пойди к лагерю и посмотри. Ведь ты знаешь, что убивать нехорошо? Да. И делаешь это? Да. И ты все еще абсолютно убежден, что стоишь за правое дело? Да.