Цитаты из книги Внутренняя война

Когда замкнутые люди высказываются вслух, им после этого часто становится грустно, подумал он.

Страх — это дверь, открытая для бегства. Это неведомый адреналин, который говорит тебе: ты жива.

Так что, многоуважаемый синьор, ответственность за возможные последствия целиком ложится на вас. Сесар Аугусто почувствовал, что у него некстати начинает разыгрываться геморрой.

Нет, генерал, просто я спрашиваю себя, где кончается тоталитаризм и начинается свобода. Ведь, в конце концов, наша миссия заключается в том, чтобы пытать. Не говорите мне об этом или по крайней мере не говорите так громко, потому что я воспитан в христианских принципах и неукоснительно следую им в жизни.

Только что ту же процедуру [пытки электрическим током] прошла эта коренная чилийка с нелепым именем — Надежда-Несмотря-Ни-На-Что. Наверное, чтобы пройти через это, надо зваться именно так, сказала девочка.

Почему «прощайте»? До свидания, ответил поэт.

Чилийцы — больной народ. Они больны свободитом, демократитом и другими не менее серьёзными недугами, продолжал перевоплотившийся во врача Сесар Аугусто.

Скажу, что в нашей стране соблюдаются не только права человека, но заповеди божьи. Так сказано в заявлении хунты. Какое основное право человека? Право на жизнь. Поэтому убили только тех, кого необходимо было убить.

Кровь очищает. Ты сторонник кровавой бани. Демократия нуждается через определённые промежутки времени в такой кровавой бане, чтобы остаться чистой. Да, ты чистюля. И форма у тебя чистая.

Мы действуем таким образом, сказал я, потому что сто тысяч убитых за три дня — это лучше, чем миллион погибших за три года, как было в Испании. <...> Человечество должно было бы поставить на памятник в зале пленарных заседаний ООН.

Солдат-охранник говорит мне: Я буду сторожить тебя четыре часа. Поспи. Ты ел что-нибудь? Нет, ничего. Он достаёт из кармана гимнастёрки три смазанные мёдом лепёшки. Ешь побыстрее. если тебя увидят офицеры, они поймут, что лепёшки дал я, а ты сам знаешь что бывает в таких случаях. Этот парень (как запоминаются глаза, смотрящие по-человечески) примиряет меня с остальной частью армии. Он вознаграждает меня за дикость других.

Меня начинают бить молотком по коленям. Сержант прикрепляет провода поочерёдно ко всем точкам тела. Офицер всё больше раздражается. Он отбирает электрическую иглу у сержанта и втыкает её мне в живот. Меня возвращают на конюшню. Это был день моего рождения. Мне исполнилось двадцать лет. Связав руки и ноги, меня окунают головой в ведро с испражнениями.

Больной, встаньте на ноги, смирно, руки на затылок, назовите себя, проверьте у него удостоверение личности, призывник Суасо, можете его не бить, он уже и так дохлятина.

Чего я добьюсь, если стану сопротивляться? Наверняка ничего. Меня поведут силой. И я встречу смерть в совершенно неприглядном виде.

Надо слой за слоем лишить человека всех способов защиты, чтобы потом съесть его внутреннюю, единственно пригодную часть. Добраться до корня его души. Сжевать его голову. Овладеть человеком. И воспользоваться этой властью. Превратить его в вещество мягкое, как повидло, хотя и куда более горькое.

Иногда во время пыток она проклинает на по-английски, с оксфордским акцентом, что выглядит в наших глазах доказательством заносчивости и некой формой шантажа. Она ненормальная.

Смерть станет символом новой власти. Она поселится по меньшей мере в каждом десятом доме страны, и тот, кто владеет даром сеять смерть в большом масштабе, — тот победит, тот станет правителем.

Эстетические ценности — не для собак, брильянты — не для растрёп из бедняцких грибных посёлков.

Народ многолик, но ужасно скучен. Он размножается. Умножает нули. И сам не знает, почему и для чего. <...> Они исчезают, как звуки.