Андре Моруа. Надежды и воспоминания

Что же касается внутренней политики, то я верю в защиту демократических свобод и прав человека. Я верю в них по двум причинам. Во-первых, я считаю, что без свободы не может идти речь ни о человеческом достоинстве, ни о счастье членов общества. Жить под надзором полиции, вздрагивать при каждом шорохе, страшась ареста, ссылки или смерти, бояться произнести лишнее слово, постоянно скрывать свои мысли - это не жизнь. Во-вторых, я считаю, что свобода - залог силы государства. Тоталитарные государства - колоссы на глиняных ногах; они выглядят могущественными лишь благодаря своей пропаганде, способности подавлять в зародыше любой конфликт, быстроте и секретности политических акций. Тоталитарный режим вводит в заблуждение
только романтиков да слабых духом, принимающих тирана за избавителя.

В то время как терапия и хирургия боролись за жизнь человека и облегчали его муки, война, сделавшаяся жестокой, как никогда, несла народам немыслимые страдания. Свою власть над природой человек использовал не для созидания, а для разрушения. Политика и экономика не поспевали за развитием физики и биологии. Новые изобретения попали в руки людей, которые не смогли совладать с ними и поставить их себе на службу. Напуганные, несчастные, эти люди уподобились своим далеким предкам и, приписав своим страхам и надеждам сверхъестественную силу, населили равнодушный мир богами и чудовищами…

Гитлер рассуждал так: «Я хочу быть в Париже 15 июня. Для этого мне нужно начать наступление в первых числах мая. Чтобы начать наступление в первых числах мая, мне нужны новые танки в начале апреля». Он разработал точный план действий, и горе тому, кто не исполнил бы своей задачи в срок!
А что происходило у нас? Командование запрашивало специали­стов: «Сколько времени вам понадобится, чтобы изготовить столько-то самолетов, столько-то танков?» Специалисты наугад назначали срок, и все ждали его со священным трепетом. Мы делали все наоборот. Мы считали, что война должна приспосабливаться
к нашим техническим возможностям, а не наша промышлен­ность — к требованиям войны. Оттого и вышло, что мы готовились вести войну в 1942 году, а она кончилась в 1940.

Однако я не могу назвать себя и чистым материалистом. Конечно, я верю, что мир, частью которого я являюсь, подчиняется определённым законам. Я верю в это, потому что это очевидно; Я пишу эти строки в начале осени: я знаю, что листья за окном пожелтеют; знаю, что завтра в этот час солнце будет стоять на небосклоне чуть ниже, чем сегодня; знаю, что созвездия, эти золотые гвоздики, забитые в чёрную небесную твердь, вскоре изменят своё положение, и изменения эти можно предсказать; знаю, что, если я выпущу из рук книгу, она упадёт на пол со скоростью, которую можно вычислить заранее. Знаю я и другое: некоторые современные учёные утверждают, что в масштабе бесконечно малых величин невозможно точно предсказать ни одно событие и что законы наши – законы статистические. Ну и что из этого? Статистические законы учитывают существование случайностей. Любые законы, в том числе и статистические, действенны и полезны, поскольку позволяют предвидеть немало явлений. Некоторые материалисты делают отсюда вывод, что все явления предсказуемы, что будущее полностью предопределено и что единственно по невежеству своему мы не можем построить механическую модель мира, которая позволила бы нам прогнозировать не только расположение созвездий в тот или иной день и час, но и все грядущие события человеческой истории. Такая модель мира ничем не отличалась бы от самого этого мира. Если бы она была возможна, это означало бы, что органическая материя сама, по законам своего внутреннего развития, автоматически порождает всё, что происходит в мире, включая наши поступки. В этом случае история, как социальная, так и индивидуальная, была бы абсолютно детерминированной, а наша свобода выбора – иллюзорной.