Сестра печали

Теперь мне показалось, что он похож лицом на Гришку только чуть постарше. Я вспомнил, что Гришка, когда он только что поселился в нашей детдомовской спальне №5, часто говорил, что у него где-то есть родной брат. Он, конечно, врал. Он был подкидыш и ничего знать о своей родне не мог. Просто ему очень хотелось иметь брата.

На лице ротного был страх, скрыть его он не мог, хоть и старался. Это был не тот страх за себя, который я испытал, когда с неба строчили «мессера», — это был страх за всех нас и за то дело, за которое капитан был в ответе.

Любил он явленья природы: мимозу, грозу, осетра, котлеты, коньяк, корнеплоды и сон без кальсон до утра.

К военной форме привыкаешь очень быстро, и столь же быстро гражданская одежда на мужчинах начинает казаться какой-то несерьезной, ненастоящей.

...если происходит какая-то большая неприятность, то мелкие неприятности расступаются перед ней, добровольно уступают дорогу. Потом они еще возьмут свое.

Потеря доходила до меня медленно, постепенно. Так, когда рвут зуб под новокаином, вначале вроде бы все ничего, — а потом приходит боль, места себе не находишь.

Ведь как бы человек плохо ни пел, ему иногда очень хочется, чтобы его кто-нибудь послушал — послушал не ради похвалы, а ради самой песни. Он поет будто в шутку, будто смеясь и над песней, и над собой; он делает вид, будто дурачится, а на самом-то деле ему очень хочется, чтобы кто-то принял его песню к сердцу.

Я давно уже взрослый, и всегда, до самой смерти, буду взрослым, и никто не загонит меня в мое детство.

А в общем, с собой покончить легко, но этот глупо. Страшно глупо. Есть цветы, есть стихи, есть небо, есть воспоминания. Всё это есть даже в том случае, если нет счастья...

... Умирать надо молодым. Старость страшноватая вешь...

Мы ползком пересекли луг и залегли у дороги, слева от уже лежащих там. Отсюда мы должны идти брать эту высотку. За бегство с поля боя - расстрел на месте. Разрывов снарядов не бояться - нас будет поддерживать огнем артиллерия. К раненым не кидаться - не задерживаться около них под предлогом помощи; на это есть санитары.

«Ужас — это непреодоленный страх. Не страшись обжечь пальцы и погасить искру страха. Не то разожжет она костер ужаса, и ты будешь вопить и корчиться в нем, и не будет тебе исхода».

Бутылку она, значит, не сбросила с шестого этажа?
— Наверно, просто забыла, — ответил я, надевая пальто.
— Побоялась, что попадет в твою умную голову и повредит твой мыслительный аппарат.
Откуда ей знать, что он у тебя отсутствует.

Все были в гражданском, каждый напялил на себя то, чего не жалко: когда идут в баню, на рыбалку или в армию, надевают то, что поплоше.

Пока есть этот город, и этот дом, и Леля, покуда есть то, что есть, — ты тоже есть.

Она все говорит: «Вам все равно не уйти друг от друга, потому что это шикзаль».
— Какой шикзаль?
— Не какой, а какая. Это по-немецки судьба. Только не просто судьба, а уж такая судьба, когда ничего с ней не поделаешь.

Я ее не встречал, не ждал, я уже ни на что не надеялся. Вернее — заставлял себя не надеяться. И все вроде бы шло нормально, но иногда становилось очень грустно.