Конец вечной мерзлоты

— Я лежала, лежала, а заснуть не могу, —рассказывала Милюнэ. — Все вспоминаю Главную революционную песню, которуюсочинил Карл Маркс.

— Кто тебе сказал, что «Интернационал» Карл Маркс сочинил?

— А кто же еще? — удивилась в свою очередь Милюнэ. — Может, Ленин?

— У Мандрикова надо будет спросить, — сказал Булатов.

— Так вот слушай: там есть такие слова — кто был ничем,тот станет всем! Сегодня мы стали всем!

— А что — верно! — согласился Булатов. —Теперь мы — все! Вечером первое заседание ревкома Чукотки. Открытое, таиться небудем нынче! Вытащи из сундучка мой морской бушлат и красную повязку на рукав сделай, — попросил он жену.

Услышав это, Безруков почувствовал, как от его лица отхлынула кровь. Внутренне он ликовал, но напряжение на лице оставалось, и он,улыбнувшись, ответил:

— С чего это вы взяли, ваше благородие, что мысектанты?

— Как с чего? — вступил в беседу Струков. — Яже за вами давно присматриваю. Странную жизнь ведете, господа! В православнуюцерковь не ходите — раз, не пьете и в карты не играете — два, с бабами тожебаловства не позволяете...

— Вы зря это, господа, на нас такой поклепвозводите, — усмехнувшись и незаметно глубоко вздохнув, ответилБезруков. — Люди мы скромные, степенные, и наша забота — деньжат скопить иоткрыть собственное дело. И приехали мы сюда, надеясь, что тут поболее местапод солнцем...

— Места тут много, это верно, — утробно засмеялся Струков, — а вот солнца маловато.

— Да уж бог обидел эту землю, — сказалГромов. — Когда я сюда соглашался, и не думал, что окажусь в таком аду.

— Но ведь люди-то здесь живут, — осторожно заметилБезруков. — Уже много столетий.

— Какие люди! — брезгливо произнес Громов. —Дикарь разве человек?

— Но ведь не только дикари здесь живут, — возразилБезруков. — Вон сколько торговцев, прямо один на другом в Ново-Мариинске,шахтеры да рыбаки.

— С ними тоже каши не сварить. Сожительствуют стуземками, вот как ваш дружок этот, который на радио служит в охране...

— Вы верите в любовь между белым человеком итуземкой? — спросил Громов.

— Почему нет? — пожал плечами Хваан. — Вы жевидели Машу. Разве ее нельзя полюбить?

— Да бабенка-то она вкусная, — оживилсяСтруков. — Толкуют тут, что она не простая. Королевских кровей она будтобы...

Безруков засмеялся.

— И верно, видом она чисто королева! — сказалон. — А родом она с оленного стойбища, что возле Танюрера. С голоду тамвымерли все. Осталась одна. Перебралась в стойбище Армагиргина, которогопочитали королем чукотским, а оттуда сюда, в Ново-Мариинск.

Иногда, лежа в объятиях Булатова, Милюнэ надолго замолкала и смотрела на тающие в небе облака. Интересно, что там, за облаками? Вправду литот мир, куда уходят навсегда и откуда уже никогда не возвращаются? Бывают литам такие встречи, какая случилась с ней? А вдруг это земное счастьекогда-нибудь может кончиться? Милюнэ боялась так думать, но эта мысль упорноприходила к ней, гасила огонь, окатывала холодом будущего расставания.

— Неужели такое когда-нибудь кончится? — спросилаМилюнэ с замиранием сердца.

— Никогда! — не задумываясь ответилБулатов. — Бог такого не допустит.

— А ты веришь в тангитанского бога? — с интересомспросила Милюнэ. — Наверное, он добрый... Ведь сам страдал. Я видела вцеркви — он приколочен к кресту.

— Понимаешь, Машенька, — сказал Булатов, —это счастье и в наших руках. Так что не думай, что это кончится...

— Ну как не думать, когда так хорошо! Почему так? Когдауж очень хорошо, обязательно думаешь о плохом.

— Ну, Машенька! — Булатов привлек ее к себе,заметив на ее глазах слезы. — Все будет хорошо... Так мне сказал СергейБезруков...

— Разве он мудрец, который все знает наперед? — слюбопытством спросила Милюнэ. — Он же кладовщик, а его друг — этот Дмитрий— милиционером стал и большой нож на пояс нацепил.

— Это не нож, а сабля называется, — засмеялсяБулатов. — Ты слыхала когда-нибудь о Ленине?

— Русский разбойник, — ответила Милюнэ. —Зачем ты о нем спрашиваешь? Лучше спой мне еще раз песню о сердце милом.

— Кто же тебе такое сказал про Ленина? — сизумлением спросил Булатов.

— В нашем доме хозяева только так и говорят онем, — ответила Милюнэ. — А что, не такой он?

— Да ты знаешь! — Булатов долго искал слова, апотом сказал: — Ленин дал таким, как я, землю!

Однако это не произвело впечатления на Милюнэ.

— А зачем эта земля? — пожала она плечами. —Вон, сколько хочешь бери. В мешок клади или валяйся на ней, как мы с тобой.

— Да не эта земля! А та, на которой хлеб растет!Понимаешь — хлеб!

Милюнэ с изумлением смотрела на Булатова.

— Откуда же Ленин взял столько хорошей земли?

— Вся земля России, на которой растет хлеб,принадлежала помещикам, богатым людям, — принялся объяснять Булатов.

— Как Армагиргину? — догадалась Милюнэ.

— Вроде бы, — кивнул Булатов. — Эти помещикизаставляли работать крестьян, таких, как я. Все, что вырастало, они отбиралисебе, а нам оставляли самую малость. А мы бедствовали и голодали...

— А что, без Ленина не могли догадаться, что эту самуюземлю надо попросту отобрать у помещиков? — с наивным простодушиемспросила Милюнэ.

— Может быть, догадывались, да не решались, —ответил Булатов. — Не знали, как это можно сделать. И Ленин сказал как.

— А как?

— Самим взять власть, — ответил Булатов. —Стать во главе жизни.

Безжизненная громада острова Алюмка была окружена льдом, и берега необитаемой земли поднимались круто, холодные, неприступные.

— Кто-нибудь приезжает на этот остров? — спросилБессекерский каюра.

— Чего на него приезжать? — отозвался ИванКуркутский. — Пустой остров, только птица летует там. Да и духовства таммного...

— Чего? — не понял Бессекерский.

— Духов да чертей чукотских, — добродушно пояснилИван. — Обосновались они там издавна. По ночам жутко воют, а иной раз напозднего путника выходят и кровь евонную пьют...

— Да что ты говоришь! — изумился Бессекерский,чувствуя, как невольный страх заползает ему под двойную кухлянку.

— Сказывают знающие люди — если поздно в лунную ночьехать мимо, в аккурат кэле задержит и кровь потребует, — охотнорассказывал Куркутский. — Сидит каюр и видит — вроде собачки едут, а насамом деле только кажется так — собачки лапами перебирают, а нарты на месте.Тогда надобно мизинец порезать или отрубить, покапать на снег свежейчеловеческой кровью, тогда, значит, кэле и отпустит путника...

— Чертовщина какая-то! — с содроганием заметилБессекерский, обозревая мрачные скалы Алюмки.

— Это верно! — согласно кивнул Куркутский. —Чукотская чертовщина!

Когда они остановились в забое и Тымнэро принялся насыпать в мешок уголь, казалось, что он берет лопатой груду драгоценных камней.

— На материковых шахтах мы ставим крепления, —рассказывал шахтер, — а тут сама мерзлота держит все и не дает осыпаться...

Воздух в шахте был особенный. Тымнэро еще ни разу в жизни нечувствовал такого запаха — таинственного и печального.

— Здесь никогда ничего не меняется. — Шахтер повеллучом фонаря по светящимся стенам. — Постоянная летом и зимой температура,состав воздуха. Незыблемость, так сказать...

Шахтер посветил лампочкой в лицо Тымнэро и спросил:

— Понимаешь, о чем я говорю?

— Понимай, понимай, — закивал Тымнэро, хотябольшую часть того, о чем с таким жаром говорил шахтер, он не понял.

— Понимай, говоришь? — Шахтер пытливо посмотрел вглаза Тымнэро. — А я вижу, что никакого понимания у тебя нет... Знаешь, чтотакое вечная мерзлота?

Шахтер колупнул пальцем мерзлую землю и поднес к глазамТымнэро:

— Видел — лед? Тает... Вот это и есть вечная мерзлота —подземный лед и холод. Вся чукотская земля сидит на этом вечном холоде.