Городок

Подумалось: почему-то в рижском направлении, как и в западном и южном, ездит интеллигентная публика. И вагоны, и проводники здесь другие. А вот в северном да восточном (когда он ехал на Кировщину) всё похуже и погрязнее.

Электричество в деревне вообще его заслуга. Как вернулся из армии, огляделся и катанул письмо самому министру энергетики. Мол, служил в ракетных частях, с передовой техникой общался, а в родном колхозе даже света нет. И что же — все удивились! — пришли монтёры, и на восемь вёрст поставили провода, и ток пустили.

А вот что в деревне перестали бояться, мол, на бумажку запишу, это для него было ново. Раньше-то — поговори только. Достаёт незнакомый человек бумажку, карандаш: «Как фамилья? Сейчас запишу!» — и все шарахались от него.

Вообще, насколько понял Шохов по чужим разговорам, детишек в первые классы пошло меньше, чем в прошлые годы, а в будущие годы и того будет меньше. Нет молодёжи в деревнях, нет и прироста. А какая же перспектива у деревни без прироста? Нет и не будет перспективы у неё. А что же будет?

— И насчёт работы подумайте! С вашими-то руками, да если не алкоголик, вы же понимаете — золото можно грести! Я вам серьёзно говорю.
— Нет, — сказал Шохов. — Мы не шабашкины дети!
— А сейчас все так живут, — сказала Инна Петровна и попрощалась.

Женщина в доме должна слушать мужа и молчать. А это не дом, где всё решает баба. Это у них в Москве новая дурацкая мода, и дом же, точно, ненормальный, какой-то чудной.

— Иконы? — спросил Шохов.— Вы, простите...— Он поперхнулся: — Вы верите?
— Ну что вы,— сказала протяжно Инна Петровна.— Это же старинная живопись! Я приобрела ее у знакомого художника. Кстати, в той деревне, куда вы едете, в избе случайно не висят иконы? Я бы купила, имейте в виду!
— Случайно не висят...— произнес Шохов уклончиво.
— Смотрите сами, у нас это в цене! — повторила хозяйка.

Ты думаешь, что рабочему человеку в первую очередь нужно? Деньги? Так вот, ты глубоко заблуждаешься. Он готов и за средний заработок вкалывать, если ты ему создашь уверенность, что его не будут дергать, переводить, без конца реорганизовывать. Рабочего человека интересует стабильный и добротный коллектив, имеющий перспективу.

Общежитие не дом, а зоопарк, а человеку для внутренней жизни прикрытие в виде стен и крыши необходимо.

Человек умеет работать, а остальное, как говорится, его личное дело. Пьет, значит, надо. Значит, ему без этого нельзя.

Ты гарнитур заграничный видел хоть раз? Его не то что сидеть и лежать, его для украшения поставишь — и то воздух в комнате другой делается.

Как там поется в песенке: «Включать и выключать, сто целковых получать и ни за что не отвечать!»

Тридцать лет — возраст для молодежной стройки зрелый. В таком возрасте называют тебя лишь по имени-отчеству, числят в старших, почти в отцах, и соответственно относятся. В эти годы уже неудобно засиживаться в мастерах, а неимение семьи расценивается как факт отрицательный: видать, бросил жену, затаскался по бабам, а то и спился — и тебя бросили. Да и сами переезды можно понять как неуживчивый характер, неудачливость неумехи, которого рады отпустить на все четыре стороны.

То, что позволительно в двадцать, даже в двадцать пять лет и почитается за мобильность, в тридцать никак не годилось.

Товарищи, надо заниматься йогой, русская женщина толще европейской!

Сапожник у клиента спрашивает, кем тот работает. А клиент отвечает, что инженером. Сапожник и говорит: да, тяжело человеку без специальности.

Все тащат. А если еще до конца не растащили, так это оттого, что государство богатое!

— Не из своего же кармана строит?
— А ты бы на его месте как поступил?
— А я и на своем могу не хуже. Однако совесть имею.
— Сейчас все воруют!

Жадные люди не способны к бизнесу. Нужно вложить пятьдесят процентов, пусть это и рискованно, если хочешь получить сто.

Вот, еду взятки давать. Как этаж, так полста рублей заинтересованному лицу. Иначе ни столярки, ни бетона... Ничего не будет.