Чавуш-оглу

Трудная эта штука — быть судьей. Беспокойная, отнимающая сон, разрушающая веру в собственную непогрешимость. Прав ли всегда и тем более сейчас старый Мустафа?

Слишком большое увлечение дочери не совсем нравилось Чавушу. Где гордость девушки, где достоинство, где независимость?

Редко когда дарит улыбку девчатам — все больше хмурится. Даже когда хвалил Зеверджет на производственном совещании, то делал это насупив брови: пусть, мол, знает, не растаяло мое сердце.

Скорее подай фильджан кофе. Слышишь, апакай!

Что может сделать чашечка крепкого, как вино, и густого, как летняя ночь, напитка? Только взбудоражить сердце, а оно и так взволновано через край.

— Второй раз он не женится,— твердо произнесла Шефика.

— Почему же? — опешил Чавуш. — Молодой мужчина — и холостяк. Без подруги, без детишек...

Шефика мгновенно отвергла все доводы мужа:

— Ты не знаешь Дилявера. Пока хоть крошечная надежда есть, он будет искать, будет ждать Зейнаб.

О, как не любил телеграмм старый Мустафа! Все в них коротко, неожиданно, беспощадно.

Мать корила: гордость не в том, что глаза глядят поверх людских голов, гордость — в умении не запятнать себя, не упасть под ноги идущим.

Зеверджет уже сбегает по ступенькам крыльца и исчезает под висящими с перекладин виноградными лозами. Торопится вырваться из тишины и прохлады дома в шум и зной июльской улицы.

Удивительный, причудливый орнамент. В нем что-то напоминающее тихую песнь, бесконечную, успокаивающую сердце. Такую, какая звучит сейчас за открытыми ставнями в дремлющем саду, песню воды в арыке, стрекот ласточек.