Цитаты из книги Михаил Пришвин

Дети вообще не глядят на что-нибудь отдельно. Они просто со всею полнотою живут, а мир сам сбегается к ним и доверяет им свои главные секреты, потому что они «одной крови».

Пришвин до конца шел дорогой своего времени, как идет природа, не выделяя себя из общего движения, сжимаясь, где трудно, и распрямляясь в пору спокойного развития родной земли.

Слух (а тогдашняя русская деревня и в господском доме больше слухом живет) вообще страстнее истинного свидетельства, потому что в нем уже есть элемент художества – сказки, легенды, мифа. Слух сразу одевается сюжетом, переводя новое в привычные границы, которые подсказывают опыт и философия своего сословия.

Проблема свободы не оставит его [Пришвина] в течение всей жизни, пока он будет искать примирения с детства борющихся «хочется» и «надо».

Вот что было тогда для него важнее всего: надо было спасти чудо, как сущность и оправдание жизни.

Я помню, как впервые поднялся на стену Изборской крепости под Псковом и разом увидел всю Россию, лежащую до горизонта в покое, в волнуемых ветром травах, медленно идущих облаках, дальних стадах и уже зябкой, холодно осенней воде озер. Простор был так широк, что сердце, охнув, умолкло, бессильное обнять эту даль отчетливой мыслью и достойным словом.

Легко быть мудрым задним числом. Таки хочется подсказать, что не надо изводить себя, а только взять и упорядочить все эти мысли и отдать их читателю, догадаться наконец, по строю слов, по их стремящейся к чужой душе мелодии, что вот это и есть твое главное дело – искренне говорить о красоте и открывающемся смысле земли и человека.

Впервые он не сочинял, не доискивался формулы вселенной, не оглядывался на образцы, да и не думал ни минуты ни о какой публикации, а просто писал о счастье жизни, и, благодарная, она открывалась ему в мельчайших оттенках.

Я понимаю всю метафизическую неотчетливость таких слов, как «судьба», «провидение», но все-таки настойчиво прибегаю к ним, потому что в них есть свой смысл, известный каждому, кто задумывался над закономерностью случая и совпадения и умел наблюдать, как случаи строятся в шеренги и начинают зваться причинами и следствиями.

Как и всегда в творчестве Пришвина, та или иная мысль, забрезжив в одном сочинении, постепенно развивалась и в дневниках, и в других книгах, и поэтому для подтверждения того или иного тезиса и исследователю нужно бывает заглядывать в дальнейшие работы, не опасаясь этим нарушить хронология, потому что растет в сущности одна мысль, только обретает более очевидные формы.

Первый и самый трудный круг самосознания был завершен. Теперь он [Пришвин] твердо знал, что его долгая дорога из дому все время вела его домой.

Но «культурный человек» обычно плачем и ограничивается, не пошевелив пальцем для достижения желаемого согласия с миром, а и решится, так скоро запугает себя оговорками, потому что полнота природы потребует от него и поступков, которые трудно согласуются с беллитристическим пантеизмом.

Символизм пугал его дематериализацией плоти, которую он уже тогда понимал как единую с духом.

Когда едешь на коне месяц и другой, ночуешь под низкими звездами, не боящимися человека, и живешь недвижной, вечной, точно такой же, как тысячелетия назад, жизнью кочевников, скоро находишь ее естественной и в отдельные часы прекрасной, а свою прежнюю жизнь – диким сном без тени смысла.

Дело художника – снять покров повседневности и возвратить реальности единичность.

...отвлеченность он переносил плохо. Она была скучна ему, как и обыденность, не просвеченная чудом, и он знал, что подвиг художника как раз и состоит в преодолении скуки обыденности личной волей.

Охотник, он скрадывал не только дичь и мерил не одни поля; он так, легким шагом ходока и следопыта, шел и за живым словом, принося его потом читателю свежим, утренним, молодым, только услышанным, словно еще в росе.

Сказать короче – он стал писателем.

Но не зря писатели часто встречают свое собрание сочинений с двойным чувством, и удовлетворение темнится робостью, словно за собранием надо делать нечто иное, как-то обновляться.

...у Пришвина мысль росла вместе с жизнью, переплетаясь с нею до совершенной неразъединенности; мысль жилась, и жизнь мыслилась, и биография втекала в книги, осознавалась и упорядочивалась в них.