Страшен путь на Ошхамахо

Высмотрел наконец красивую девушку, полногрудую и крепкобедрую, стройную и высокую, какой и должна быть будущая мать новой фамилии.

Не в обычаях кабардинцев скрывать пролитую кровь. Можно грабить, можно убивать: за это придётся расплачиваться – или своим достоянием или своей кровью. Но прятать мёртвое тело, заметать следы – значит, навлечь на себя неслыханный позор, уронить в зловонную грязь свою шапку. Трусливого предателя никто не простит, даже те, кому ты верно служишь. А уж народ, обязательно сочинит такую песню, за которую тебя будут проклинать твои же собственные потомки.

Надменная мужская гордость не выносит подозрений в трусости; да что там в трусости – в простой осторожности! Такое подозрение хуже смерти, а к смерти вообще надлежит относиться с небрежной презрительностью.

Итак, мы сидим среди зарослей терновника и боимся пошевельнуться. Нас ищут. Мы слышим, как негодяи перекликаются, как ржут их лошади. Наши кони помалкивают, не отвечают. Приучены. Чувствуют, когда хозяева не хотят выдавать свое присутствие. Настоящие бандитские лошади.

Над Пастбищным хребтом чуть подрагивала в полуденном мареве жаркого солнечного неба кружевная полоска вечноснежных гор. Это уже Главный хребет Кавказа — естественная граница Кабарды с Грузией; граница жесткой и мягкой зим; за эту высокую гранитно-ледяную преграду, протянувшуюся от Ахына до Хазаса, каждую осень улетают дикие гуси. Потому и слово есть такое: Кавказ — «Кау-каз», что означает «гуси-лебеди».

Естественно, что двух совершенно похожих лиц (если речь не о братьях-близнецах) быть не может. Ибо каждое лицо аллах метит особой печатью. А краски для каждой печати добываются и смешиваются из забот жизненных, больших или малых; из характера человеческого, доброго или злобного; из путей-дорог, легких или трудных; из любви, счастливой или безответной; из совести, чуткой или глуховатой.

А главное, от чего ныла душа, — крови уж больно много. Чересчур много. Но ничего не поделаешь. Других развлечений у сильных мира сего было не густо. Пришлось все оставить, как есть.

Стать виновником гибели князя гораздо страшнее, чем погибнуть самому. Ибо «кровь убитого пши наполняет собой глубину ущелья, и в эту мрачную бездну даже взор ворона могильного устремляется с леденящим ужасом».

Страшны были удары Мысроко, и если соперникам случалось перехватить спокойный взгляд грозного противника, то в глазах его они читали свою смерть.

– Нет, не в сторону арабских земель стремится моё сердце, хитроумный Хазиз, а в сторону Кавказа, древней родины наших предков…

В самую гущу испаев дружно они врезаются, будто голодные волки в атару жирных баранов.

Оставалось лишь одно: напасть на конвой, убить как можно больше врагов и со славой погибнуть на глазах Всеясного.

Именно этот камень, драгоценнее которого не был бы и алмаз того же размера и тысячи таких же алмазов – пусть бы их даже хватило, чтобы только из них сложить стены мечети, именно этот камень Аллах сбросил с неба, когда увидел, что для строительства храма не хватит одной гранитной глыбы.

Привычка адыга заботиться о коне и кинжале и забывать о съестных припасах, которые не мешало бы взять в дорогу, не покидало нас и в стране великого Нила.

Мысроко был очень доволен своей гуашей. Он даже полюбил её сразу, как только увидел, и сумел разбудить в ней ответную страсть.

А ведь среди людей, прежде чем сесть надо осмотреться, а прежде чем сказать, надо подумать.

Мужчина не спрашивает, сколько врагов, а спрашивает, где они.

Так говорить о мужественных воинах может только воин, который ещё более мужествен.

Нет, не бывает у турка лица истинного адыга, осанки горца да глаз, как осеннее небо перед восходом солнца. У наших людей встречаются глаза серого или голубого цвета, хотя и не чаще, чем рыжие или русые волосы, а вот у турок или татар я таких глаз не встречал ни разу.