Легенда о синем гусаре

Двинулись к церкви, стоявшей на голом бугре чуть на отшибе; забытые воры-грабители и разбойники шли плечом к плечу с благородными, поселковые бабы, старухи в толстых платках и тяжелой одежде суетливо и молча поспешали рядом с Трубецкой, Волконской, Нарышкиной, Давыдовой, Юшневской, Ентальцовой, с француженкой Полин Анненковой, стараясь не отстать от размашисто шедших каторжников с гробом; деревенская сибирская девочка в материном полушубке шла рядом с угрюмым Луниным, спотыкающегося Никиту поддерживали какой-то суровый колодник и мужик, пострадавший по мокрому делу; и все они шли к погосту, чувствуя братство друг с другом, и приближалась ветхая церковь – и те внесли гроб, поставили на амвон, а сами вышли к товарищам на погост – вышли, чтоб без платы рыть снег и долбить киркой, ломом ту землю.

Гордо звучит – был ранен на поле боя, пострадал за свободу, был в тюрьме за сопротивление правительству; и всякий, при ком говорится об этом, невольно представляет сверкающего эполетами бойца, падающего под пулей, с андреевским знаменем в руках, узника, который глядит вдаль, ухватившись за прутья решетки.
Но Лунин-то уже знал, что реальная рана – это лазарет, дурной запах, кровь, стон, что тюрьма – это, по всей вероятности, куда хуже, чем гауптвахта, а даже и на гауптвахте героические и самолюбивые чувства испытываешь один, два, три... ну четыре дня («я был прав и горд, я не уронил чести, и я страдаю»), а потом начинаются будни, душевный спад, теснота, смрад и скука – великий убийца всего гордого и крутого...