Гестаповцы не заметили, что его вспыхнувший взгляд встретился со спокойным, любопытным взглядом девочки с двумя косичками, затиснутой в толпе. Девочка хотела было броситься к своему учителю, но тот остановил ее торопливым жестом. Она только сейчас увидела, что провожатые недвусмысленно взяли его под мышки, и при теперешнем ее взбудораженном состоянии она скорее, чем обычно, поняла и цель поездки, и роль спутников пастора. Они так близко стояли друг к другу, что она разобрала слова, которые Шрёдер произнес шепотом:

• Я боюсь за тебя, девочка. – И еще тише добавил: - От Матфея, десятая, стих двадцать шестой, - после чего его втащили в вагон.

Слово «Сталинград» ни разу не прозвучало за столом, но тетя Амалия все-таки коснулась этой темы:
— Ни в одной войне я не верила слухам. Командующий не имел права сдаться и не сдался,— заявила она.
— А что ему было делать? — в конце концов отозвался Штахвиц.
— То, что он, безусловно, и сделал,— застрелиться,— сказала тетя Амалия.
Штахвиц несколько мгновений задумчиво смотрел на ее разгневанное лицо. Аннелиза переводила взгляд с одного на другого.
— Ах, фрейлейн фон Венцлов, не так это легко! — произнес наконец Штахвиц.
— То есть как? Надо приставить револьвер к виску и нажать курок.
Это сомнительное мероприятие казалось ей вполне нормальным. Ее убеждения были непоколебимы.
Штахвиц усмехнулся.
— В решительные минуты это не так просто, совсем не просто.
— Однако же примеров этому немало,— заметил Мальцан.
Все стали припоминать разные случаи, называли даже имена знакомых. Ленора разливала чай в чашки тех гостей, которые пока еще были живы.
— Их имена навсегда занесены на золотую доску,— заявила тетя Амалия.— А об этом человеке всегда бы говорили, что он предался врагу.
— А его армия, сотни тысяч людей? — тихо произнесла Ленора.
— Они и не сдались,— сказал Мальцан,— они сражались до последнего человека, таков был приказ.
— Чей приказ? — непривычно резко прозвучал голос Штахвица, голос мальчика, который позволяет себе задать вопрос взрослым.
— Нашего фюрера.
— Ах, фюрера, вот оно что!
Аннелиза пристально посмотрела на него. Она уже во многом сомневалась сама и слышала, как сомневались другие, но фюрер всегда был фюрером, с тех пор как она себя помнила. В нем при ней еще никто не усомнился. Тут она впервые услышала сомнение и даже не в словах, а в тоне. Ей стало жутко, у нее было такое ощущение, какое, вероятно, было у человека, впервые услышавшего: «А вдруг Земля не стоит на месте, вдруг она в самом деле вертится?»

— Как ты думаешь, Виду, что будет дальше? — говорил Христиан.—Старший к осени вернется с солдатчины, а Белобрысого, нашего Карла, только забрали. Мы его два года, не увидим. Как тебе это нравится, Виду? — Пес тщательно облизывал ему лицо. Он был единственным существом в мире, видевшим длинные тонкие морщины, которые иногда бороздили лицо Христиана. Он старательно вылизывал их своим шершавым языком.
— Мне, Виду, это совсем не нравится. А вот что Гитлер хапает теперь один кусок колбасы за другим, тебе это нравится? Мне ничуть. Говорят, люди боятся, что он их укусит, и потому позволяют ему хапать. Только зубы у него острые и обратно колбасу не вырвешь. Начал он с кусочка, а теперь и все захватил.
Покончив с морщинами, пес принимался лизать Христиану руки, временами устремляя свои светлые глаза на влажное лицо хозяина.
— Да, Чехословакию,—продолжал Христиан,— и Данциг, и Мемель. Так зовутся эти города и страны. Они откликаются на свои имена, как ты — на имя Виду. Их вызывают по радио, по эфиру, и они откликаются. Гитлеру грозят невесть чем, если он не перестанет, а ты думаешь, пес перестанет хватать, оттого что ему грозят? Разве что вцепится в горло тому, кто грозит.

В его собственном дворе, на двери его собственного амбара, появился плакат коммунистов: «Кто голосует за Гинденбурга — голосует за Гитлера». <...> Надлер позвал жену и нескольких соседей, чтобы показать км эту штуку. Надпись на плакате была им непонятна. Если бы она говорила правду, Мюллер, проживавший рядом с Надлером, наверно, не поругался бы со своим старшим сыном <...>: сын решил голосовать за Гитлера, а отец за Гинденбурга. Не стали бы они ругаться, если бы это было одно и то же!