Вся жизнь

...немец испытывает отвращение к самому себе. Причина его вечной драмы, его непрерывных и безрезультатных усилий, его постоянные потребности завоёвывать чужие территории, порабощать другие народы кроется именно в этой потребности "выйти из самого себя", преобразиться. В этом суть "германской драмы", невероятно искажённой всевозможными вымыслами. Считается, будто он стремится поработить другие народы потому, что чувствует себя выше их и хочет уподобить их себе. На самом же деле он стремится завоевать другие народы для того, чтобы смешаться с ними и исчезнуть как немец. Жажда, а точнее, "необходимость" завоеваний, испытываемая немцем, обусловлена его комплексом неполноценности.

Европеизм - это форма культуры sui generis. Восточные культуры - ассирийская, вавилонская, египетская - представляли собой замкнутые культуры божественного (теократического) характера. Они могли поучать - Египет действительно многому научил Грецию, - но они не могли сотрудничать. Европеизм, напротив, является формой сотрудничающей культуры. Европеизм - это культура не теократическая, а преимущественно человеческая и, следовательно, восприимчивая к развитию и совершенствованию. Европеизм - это форма чисто человеческой культуры, настолько человеческой, что всякое проникновение в него божественного, всякая попытка установления в Европе теократии становится препятствием для европеизма, стопором культуры. Враг европеизма есть Бог. Врагом европеизма являются церкви или же институты, созданные для того, чтобы насаждать в качестве господствующей идею Бога.

Понятие "Европа" не следует ограничивать рамками географии.
Оно выходит за географические пределы европейского континента и распространяется везде, где есть европейцы и где повторяется европейское состояние жизни, то есть существует возможность интеллектуального единства нескольких народов, связанных общими гражданскими и моральными идеями. Так, понятие "Европа", или как бы сама Европа, продолжается в Америке, в Австралии, в Индии, в Сибири, в Южной Африке и в Северной Африке. <...> Теперь Европа существует больше вне Европы, чем внутри Европы. Над Европой никогда не заходит солнце. Теперь Европа неуязвима.

Никто не задумывается над тем, сколь необходимо человеку одиночество. Никто не задумывается над тем, сколь необходима человеческому организму, сколько жизненных сил экономит определённая доза ежедневного одиночества. Она очищает нашу жизнь, удаляет из неё шлаки коллективизма. Общественная, коллективная жизнь отравляет человеческий организм. Мы сильно обеспокоены вредом алкоголизма или курения, но никого почему-то не беспокоит вред, наносимый нам коллективизмом. В отрочестве и более зрелом возрасте каждый самостоятельный человек должен несколько часов в день проводить в одиночестве - и непременно в тишине. Необходимое дополнение к гигиене жизни.

Только ли неутолимая жажда власти переполняет диктатора? Нет. Его переполняют все пороки, всё зло, вся гниль породившего его народа. Он - человекоопухоль. Он, этот человек, взваливает на себя всё зло, всю порочность народа. Когда из своего нутра народ производит на свет диктатора, это значит, что зло образовало в нём пробку и он хочет скатать его в комок, в химус (в человека), чтобы таким образом избавиться от него. Смерть диктатора есть отторжение зла и очищение организма, исторгнувшего из себя зло. Чувствуешь ли ты себя легче, здоровее, чище, итальянский народ, после того, как исторг из себя и отшвырнул в сторону своё зло, своего диктатора? Смотри же! Если ты хочешь пользоваться благами этого отторжения, от отрекайся от своего диктатора. Не говори и не вопи на каждом углу, будто ты всегда был против него; будто он, чуждый тебе, согнул, поработил и изнасиловал тебя. Исполнись высокого, искреннего благородства и уважения к истине и скажи, что твоим диктатором был ты сам. Только так, теперь, когда ты освободился от "самого себя", словно облегчился, только так обретёшь ты право чувствовать себя свободным и очищенным.

Ничто так не помогает понять дух разрушения, столь яростно пронизывающий некоторых исторических персонажей, скажем, Нерона, Аттилу и Чингисхана, как сильная физическая боль. В действительности это даже не столько реальные персонажи, сколько невыносимая боль, принявшая человеческий облик. Боль так сильна, что человек, её воплощающий, сам превращается в некую цельную боль и уже не знает страданий. Человекоболь. Болелюбовь. Невероятно высокая болелюбовь. Такая высокая, что человекоболи уже недостаточно чувствовать её одной - она хочет вовлечь в это чувство, как в возвышенную любовь, и остальных людей.

Умственно необразованный человек во всём усматривает какую-то цель. Он считает, что всякая земная вещь подчинена определённой цели и что цель эта указана в значении самой вещи. По его мнению, чем выше интеллект и глубже ум, тем настойчивее мысль и целенаправленнее действие.
<...>
Умственно необразованный человек объединит ценность и цель. Он не допускает, что жизнь может и не иметь цели, что в жизни может и не быть Бога. Он полагает, что действия, "лишённые цели", свойственны людям легкомысленным или вовсе безумным. Он не в состоянии понять, что бывают и действия - "великие" действия, - лишённые всякой цели. Вследствие чего умственно необразованный человек не понимает лиризма - вещи, ясное дело, "бесцельной". Он не признаёт лирика как тип человека - этот "высший" тип человека.
Между тем лиризм - это форма жизни, свойство ума; это действие по ту сторону какой-либо цели, по ту сторону всего того, что принято считать целью практической, физической и метафизической жизни. (Бог тоже является практической целью; более того - главной и высшей практической целью, которую когда-либо ставил перед собой на земле человек.)

Внешний вид неврастеника (неоправданная живость телодвижений, неоправданная живость ума) выявляет состояние незанятой души. <...> Что проку неврастенику в отдыхе или бодрящих средствах? Уж скорее они ему навредят. Безделье, умственный застой, "недуманье" лишь растягивают "его" пустоту. Они создают вокруг него идеальную и от этого ещё более невыносимую пустыню. Меж тем как "пустота" неврастеника жаждет заполниться. Заполниться ещё более гнетущей, более плотной, более тяжкой действительностью; более мрачными мысленными заботами, а может и тревогами.

Всякое излишество есть смех. Смех - зубцы на крепостных стенах, смех - городские башни. Впредь я буду воспринимать Болонью и Сан Джиминьяно как "смеющиеся" города. Смех Турина - это шпиль Моле Антонилльяна; смех Парижа - Эйфелева башня. Смех непочтителен, поскольку являет излишек радости, а потому дразнит и оскорбляет. Возможно, именно в этом "истинная" причина того, что Мопассан терпеть не мог Эйфелеву башню и намеревался покинуть Париж, лишь бы избавить себя от созерцания cette vilenie. Вот ещё почему каноны градостроительства не допускают, чтобы одно здание возвышалось над другими; не очень-то приятно, когда повсюду хохочут. Посмотрите, как смеётся крестьянин, человек древнейшего воспитания: он прикрывает рот рукой. Хорошее воспитание - это траур.

Европа понимает, если это «европейская» Европа, что никакая идея не бывает «главной». Что никакая идея не
достойна того, чтобы ее ставили выше других идей. Что ни одна идея не заслуживает того, чтобы быть центральной, чтобы ее считали самой верной, самой красивой, лучшей идеей. Такова «демократия» идей — единственное условие прогресса. Стоит только идее остановиться, как тотчас образуется тромб, преграждающий быстрое и легкое течение идей, сдерживающий прогресс; а вокруг «неподвижной» идеи образуется гангренозное кольцо.

Нарушая естественное состояние христианства, вздымая его из горизонтального положения в (вертикальное)
положение власти, мы не только искажаем его природу, но и истощаем его животворные источники,
ослабляем его силу. Христианство является продолжением нас самих в человеческой общности и во всем сущем на земле. Христианство — это соединение себялюбивых начал отдельно взятых личностей. Это обмен себялюбивыми началами. Смешение этих начал. Это наше собственное себялюбие в чужом себялюбии и чужое — в нашем. Это наша собственная жизненная энергия, объединенная с энергией других людей. Это слияние всех человеческих жизненных энергий; и будет слиянием всех человеческих и нечеловеческих энергий. Неописуемая студенистая масса, в которую если уж влипнешь, так влипнешь как следует. Не задуматься ли нам, братья по общему студню, не задуматься ли нам об атомной физике как о «научном» доказательстве христианского мироощущения? Не поприветствовать ли здесь конец этой чудовищной бесконечности? Не отпраздновать ли слияние материи и духа, души и плоти, физического и метафизического?