Исповедь бунтарки

Никто и ничто не может лишить меня родины! Я сижу в тюрьме и думаю о своем народе, о красоте и просторах моей страны. Всегда в моем сердце, в моих мыслях, перед моим взором — ее постепенный рост, ее огромные пространства, ее богатства. Сидя в сумерках у окна и любуясь закатом, я представляю себе свою родину, протянувшуюся на три с лишним тысячи миль до самого Тихого океана, ее реки — Гудзон, Делавэр, Аллегейни, Миссисипи, Колорадо, Колумбию; ее города — Бостон, Нью-Йорк, Филадельфию, Питсбург, Чикаго, Денвер, Сиэтл, Портленд, Сан-Франциско; ее горы — пик Пайка, Шастл, вулкан Худ, Маунт-Рейнир, Тамалпайс. Я представляю себе высыхающее озеро Солт-Лейк, ни с чем не сравнимую синеву озера Крэйтер-Лейк, бурную Атлантику, залив Пьюджит-саунд и необозримый Тихий океан. Я вновь вижу Редвудские леса, Мексиканский залив, краснозем холмов Месаби Рэйндж, Великие озера, Ниагарский водопад, осеннюю Новую Англию, снега Миннесоты и прекрасные деревья, которые растут на холмах даже здесь, в. этом злосчастном закоулке Западной Виргинии.
Я люблю свою родину и ее разноплеменный народ, я хорошо знаю их. Более пятидесяти лет я путешествовала во всех направлениях по своей стране, стремясь сделать ее более счастливой, мирной и процветающей, страной для нашего народа, для сыновей и дочерей пионеров и иммигрантов, для всех американцев, независимо от их расы, цвета кожи, вероисповедания и происхождения; я знаю поэтов своей родины, знаю ее борцов за свободу — социалистов, деятелей «Индустриальных рабочих мира», коммунистов, основателей профсоюзов, руководителей забастовок, политических заключенных; я энаю научный и технический потенциал своего народа, его высокую выучку, знаю его мужество и опыт. У него есть все, что нужно для полноценной жизни. Я горжусь американцами — народом в основе своей приветливым, добрым и великодушным

Одной из самых надоедливых вещей в Олдерсоне были дурацкие тюремные фразы, которые заключенные подхватывали друг у друга и превращали в нудные штампы. С утра до ночи раздавались реплики типа: «До встречи, аллигатор!», «Пока, козочка!» и т. д. Я прямо изнывала, слушая каждый день и каждый час эти стандартные ласкательные имена, с которыми девушки обращались друг к другу: «деточка», «куколка», «сладость моя», «золотце», «сахар мой». Я в этом отношении была тверда, как алмаз, — никому не разрешала называть себя «мамочка». Я сказала им, что потеряла единственного сына и не могу без содрогания слышать это слово.

Я не хочу осуждать ни лесбиек, ни наркоманок. Ни в тех, ни в других я не видела преступниц. Следует обвинять общественную систему, так страшно уродующую людей. Я испытывала сострадание почти к каждой заключенной и пыталась понять ее. Самыми беспомощными и безнадежными казались мне наркоманки. Я не была в состоянии точно определить, что сделало их такими — наследственность, среда, социальные факторы, болезнь или несправедливое наказание. Но ясно было одно: большинство этих несчастных вышло из беднейших слоев населения — обитателей трущоб больших городов.

В нашей мастерской работали женщины с обеих территорий, и мы всегда знали все тюремные новости. Через заключенную, жившую в одном коттедже с Бетти Ганнет, я после долгого перерыва возобновила связь с моей дорогой приятельницей. Многим присылали газеты из родных городов, и я могла следить за делами о «нарушениях закона Смита», которые разбирались судами Питсбурга и Денвера. Женщины, получавшие негритянские журналы «Эбони» и «Джет», давали их мне читать. Характерная деталь: белые женщины не имели права подписываться на негритянскую прессу.

Один из моих корреспондентов спрашивал меня: «В чем, по-вашему, главное различие между женской и мужской тюрьмой?» Я ответила:

«Очутившись в тихий воскресный день в мужской тюрьме, вы наверняка не увидите пеленок на бельевой веревке и не услышите плача младенцев. Физиологические особенности женщин — менструации, климактерический период, беременность — в тюремной обстановке сплошь и рядом до крайности обостряют их эмоции. Женщины, безусловно, куда менее выдержанны, чем мужчины, которые подчинены некоему кодексу мужества и не желают выглядеть плаксами и маменькиными сынками в глазах товарищей. А в наших женских тюрьмах считается вполне нормальным, когда заключенные рыдают, впадают в истерику, стенают или визжат. Уж так повелось, что мужчина в обыденной жизни, в армии или в тюрьме обязан хорошо владеть собой, не хныкать, быть тренированным и выносливым. Для женщин все это вовсе не обязательно. Они просто не замечают своей недисциплинированности, своей подчас ребяческой неразумности. Одна надзирательница сказала мне: «Когда удается хотя бы утихомирить их, то это уже почти все, что можно сделать». Рассказывали об одной девушке, которая прибежала к надзирательнице с жалобой: «Мэри сказала, чтоб я сдохла!» Усталая надзирательница ответила: «Пожалуйста, только не поднимайте при этом шума!»

Среди несчастных обитательниц моего этажа была одна очень хорошенькая женщина, говорившая по-испански. Ее осудили по обвинению в «торговле живым товаром», то есть в доставке мексиканских женщин через границу в публичные дома на юго-западе США. Она танцевала под радио, пела веселые песенки, все свободное время проводила в мастерской, где изготовляла изящные, ярко расшитые сумки и пояса. Нищета, наркотики, мужчины — вот и вся ее история, подобная тысячам других. Казалось просто невероятным, что это прелестное молодое существо настолько развращено. Бывало, сидя против нее за столом, передавая ей сахар или хлеб, я думала: «Теперь она изолирована от привычного ей страшного образа жизни. А на воле тысячи таких же, как она, неудержимо катятся вниз. А какой замечательный человеческий материал! Чего бы только они не достигли в условиях другого общественного строя!» Однако в тюрьме не делалось никаких попыток для спасения таких женщин.

Или вот еще одно из моих первых знакомств: пожилая дама с тихоокеанского побережья по кличке Бабушка-бандитка, которая умудрилась ограбить банк, пригрозив клерку игрушечным пистолетом. Ей поручили регистрировать выдачу одежды, и она отлично с этим справлялась. Она походила скорее на набожную старушку, чем «а арестантку. Бабушка-бандитка заявила мне, что поддерживает республиканскую партию, и беззлобно подтрунивала надо мной — первой коммунисткой, которую она встречает. Прежде она никогда не была под судом, и в конце концов друзьям удалось добиться ее досрочного освобождения. По их словам, ограбив банк, «бабушка только пошутила».

К нашим сестрам по «ориентации» у нас возникло и сохранилось особенное чувство. Некоторые из них боялись всего и вся. Испуганные и оцепеневшие, они словно перенесли тяжелый шок. Другие отличались угрюмостью, вспыльчивостью, какой-то мятежной озлобленностью и вели себя вызывающе. Бывалые арестантки, или рецидивистки, как их называли официально, те, кто снова и снова совершали преступления или нарушали условия досрочного освобождения, были ко всему безразличны или разыгрывали безразличие. Они подтрунивали над соседками, издевались над их страхами и обучали новичков различным трюкам и уловкам, хорошо известным заключенным «со стажем». С нескрываемым презрением относились они к «честным», то есть к неуголовницам, ко всем, кто до тюрьмы жил обычной, нормальной жизнью. Встречались среди них неграмотные, но наделенные природным умом женщины. Иные были совсем инфантильны, незрелы, с очень слабо развитым интеллектом; эти попали в беду главным образом из-за мужчин. Вначале было много ссор и столкновений. Оно и понятно: со всех концов страны сюда собрались чужие друг другу женщины, оторванные от семей, беспокоящиеся об оставленных дома детях, а порой о мужьях, сидящих в других тюрьмах. Все они страшились будущего.