Возвращение дон Кихота

Нам нужно проще и прямее бороться со злом. Нам нужен человек, который верит в бой с великанами.
– И бьется с мельницами, – сказал Мэррел.
– Вы никогда не думали, – спросил Херн, – как было бы хорошо, если бы он их победил? Ошибался он в одном: надо было биться с мельниками. Мельник был средневековым буржуа, он породил наш средний класс. Мельницы – начаток фабрик и заводов, омрачивших нынешнюю жизнь. Сервантес свидетельствует против самого себя. Так и с другими его примерами. Дон Кихот освободил пленников, а они оказались ворами. Теперь нельзя так ошибиться. Теперь в кандалах нищие, воры – на свободе.
– Вы не думаете, – спросил Мэррел, – что современная жизнь слишком сложна, чтобы подходить к ней так просто?
– Я думаю, – отвечал Херн, – что современная жизнь слишком сложна, чтобы подходить к ней сложно.

– Я ухожу, – сказал он. – Большая дорога – место разбоя, а я пойду туда вершить правду, и это вменят мне в преступление.
Он повернулся к зрителям спиной, и дикий его взор с минуту блуждал у трона.
– Вы что-нибудь потеряли? – спросил Мэррел, глядя в полные ужаса глаза.
– Я все потерял, – ответил Херн, схватил копье и зашагал к воротам.
Мэррел смотрел ему вслед и вдруг побежал за ним по тропинке. Человек в зеленом обернул к нему бледное, кроткое лицо.
– Можно мне с вами? – спросил Мэррел.
– Зачем вам идти со мной? – спросил Херн не резко, а отрешенно, словно обращался к чужому.
– Неужели вы меня не знаете? – воскликнул Мэррел. – Неужели вы не знаете моего имени? Да, наверно, не знаете.
– О чем вы? – спросил Херн.
– Меня зовут Санчо Панса, – ответил Мэррел.

Майкл Херн относился серьезно ко всем своим обязанностям, но вскоре все заметили, что к одной из них он относится со скорбью. Во всяком случае, это заметила Розамунда и угадала причину. В ней было много материнского – такие женщины часто привязываются к таким безумцам. Она знала, что он принимает всерьез, без капли юмора, внешние свои обязанности и может повести рыцарей в бой, а потом – вершить суд, ни разу не помыслив об опереточных королях. Она знала, что он может снять шлем и кирасу и надеть поверх зеленого камзола пурпурную мантию, не вспомнив о том, как любил менять форму германский император. Но сейчас он был не только серьезен. Во-первых, он очень много работал. День и ночь сидел он над книгами и бумагами, все больше бледнея от напряжения и усталости. Она понимала, что он должен приспособить феодальные законы, чтобы уладить нынешние беспорядки. Это ей нравилось; собственно, это ей и нравилось больше всего. Но она и не подозревала, что ему придется так много корпеть над старыми документами. Однако тут были и документы новые, самые удивительные, на каком-то из них она даже увидела подпись Дугласа Мэррела. Все это очень утомляло верховного судью; но Розамунда знала, что скорбь его вызвана другим.
– Я поняла, что с вами, Майкл, – сказала она. – Тяжело обижать тех, кого любишь. А вы любите Брейнтри.
Он обернулся через плечо, и ее поразило выражение его лица.
– Я не знала, что вы любите его так сильно, – сказала она.
Он отвернулся. Вообще он был резок на этот раз.
– Но я знаю о вас и другое, – продолжала она. – Вы будете справедливы.
– Да, – отвечал он. – Справедливым я буду. – И опустил голову на руки.
Из почтения к его разбитой дружбе она молча ушла.
Минуты через две он снова взял перо и принялся что-то выписывать. Но прежде он поглядел на высокий потолок зала, где он так долго работал, и взор его задержался на полке, куда он некогда вскарабкался.