Цитаты из книги Бабочки в ее глазах

Меня радует, что за чертой нет ни ада, ни рая. Я хочу раствориться в пустоте, как сахар в чашке кофе.

Я не умею читать мысли, воспламенять бумагу, двигать предметы на расстоянии. У меня особый дар. Я усилитель. Я превращаю ручеек в океан, нужно лишь взять меня за руку.

Я не парень из вестернов, не нью-йоркский сыщик. Я – кусок хреново прожаренного бифштекса. Я – чудовище с игольчатым сердцем, и шимпанзе боится меня.

Слова – гвозди. Фразы – железнодорожные костыли. Я распят. Я продырявлен. Я улыбаюсь

Счастье? Погуглите в Интернете, что это за хрень.

Проект «Таламус». Восемь лет ада, оказавшиеся прелюдией к безрадостному существованию на задворках мира.

Сегменты, кутикулы, щупики, хоботки, рога, шипы, волоски, скутеллумы, крючья, присоски, усики, крылышки, антенны, насечки, кольца, жала… Новый бог рождается, а я целую пальцы Нонны, и мы улыбаемся.

Равнодушный, упивающийся грязью город, где меня нарекут мутантом и запрут в психушке. Где вместо доктора Лесовского будут его коллеги, золотозубые, разящие дешевым пойлом рты. И, надо отдать должное “Таламусу”, здесь не насиловали детей. Я не могу сказать того же обо всех последующих филиалах ада.

Мое украшенное гвоздями сердце – инсталляция ко Дню святого Валентина – требует сейчас же ехать в город. Но мозг, холодный, как моя фамилия, спорит с сердцем. Нужно набраться сил.

– Ты бог! – восклицает Лесовский, и боек погружается в его темечко. Кровавая роса оседает на восторженном лице. Вторым ударом я загоняю молоток глубже. Череп проваливается, как яичная скорлупа. Он мертв, но я бью третий раз. Серая субстанция лезет из дыры. Я ворочаю молотком, расширяя трещину, вырываю инструмент, рисую в воздухе серо-розовую дугу.

Мертвецы аплодируют.

Мы ждали, затаив дыхание. И однажды бабочка появлялась, и размыкались стерильные стены тюрьмы, и двадцать пар глаз следили за волшебством. Бабочка летала по комнате, садилась на наши смеющиеся лица – на каждого, никого не оставляла без внимания. Уж Нонна старалась, чтобы мы были довольны. Полчаса счастья до того, как приходил кто-то из врачей, и крылья ломались в резиновом кулаке, сказка становилась пылью, мучения продолжались.

Но наступал день, и Нонна спасала нас, снова и снова.

Двадцать особенных детей. Каждый со своим неповторимым умением. Кроме меня – был я тогда уверен. Я не мог воспламенять бумагу, как Марина. Не читал мысли, подобно Максиму Хоштарии. И крушить башни из кубиков не умел, в отличие от Сани Колмыкова, моего лучшего друга.

Раскаты грома – так мертвец выпускает газы.

Мой папа – сгнивший от “крокодила” торчок. Моя мать – сифилитическая шлюха, отсасывающая за дозу. Если бы не проект, меня бы не было в живых.

Он говорит, что меня не похищали. Что никого из нас не похищали. Наши родители продали нас этим монстрам в белых халатах. Он вырывает из меня щипцами образ пышной, пахнущей булками бюргерской семьи, открыточный образ, иногда нарушавший привычный уклад моих кошмаров. Уютный дом, в котором хранят фотографии белокурого малыша, украденного из пеленок, и рассказывают младшим детям о братике.