Шейн

Могу ли я разлучить вас хотя бы в мыслях и после этого считать себя человеком?

Человек есть то, что он есть, Боб, из своей шкуры не выскочишь. Я попробовал - и проиграл.
После убийства возврата нет, Боб. Справедливое оно было или нет, но клеймо на тебе осталось, и пути назад уже нет. Теперь твоя очередь. Отправляйся домой к отцу и матери. Вырастай сильным и честным и заботься о них. О них обоих.

Послушай, Боб. Револьвер - это просто инструмент. Не лучше и не хуже любого другого инструмента, например, лопаты, или топора, или седла, или печки - все равно. Вот только так о нем и думай. Револьвер сам по себе не хорош и не плох - хорошим или плохим бывает человек, который его держит в руке.

У некоторых людей чистый динамит внутри - вот он как раз такой.

-  И еще одна причина есть. Я чуть не лопаюсь от любопытства, так мне хочется узнать, что носят женщины в цивилизованных местах. Шляпки, знаете, и тому подобное. А вы - тот человек, который такие вещи замечает. Вы отсюда не уйдете, пока мне все не расскажете!
Шейн опустился обратно на свой стул. Слегка шутливое выражение смягчило резкие черты его лица.

•  Мэм, я вовсе не уверен, что разбираюсь в этом так хорошо, как вам кажется. До сих пор никто еще не записывал меня в знатоки дамских шляпок.

Он стоял в дверях, тонкий и темный — и все же как-то заполнял собой весь дверной проем. Это был не наш Шейн — и все же это был он. Я вспомнил, как Эл Хауэлз говорил, что это самый опасный человек, какого он в жизни видел. И сразу же вспомнил, как отец говорил, что более безопасного человека у нас в доме не бывало. Я понял, что оба были правы, и что вот этот человек, стоящий здесь, это и есть наконец настоящий Шейн.

– И оба вы поступали как идиоты только потому, что он сказал какую-то гадость обо мне. Так вот, чтоб вы оба знали, – когда нужно, я умею сносить оскорбления ничуть не хуже, чем любой из вас!

Я выглянул у матери из-за спины и увидел, как они оба изумлённо уставились на неё.

– Но, Мэриан, – мягко возразил отец, подходя к ней. – Какая же ещё причина может быть серьёзнее для мужчины?

– Да, – так же мягко сказал Шейн. – Какая ещё причина?..

Он смотрел не просто на мать. Он смотрел на них обоих.

– Эрни был моим другом, – сказал отец просто.

– Эрни сейчас там, где дружба не важна. Твой долг – остаться в живых.

И пускай внешнее спокойствие и тишина тебя не обманывают. Когда слышен шум, ты знаешь, куда смотреть, и видишь, что делается. А когда всё тихо, надо быть осторожным вдвойне.

– У тебя только одна серьёзная беда. Ты ещё молодой. Но от этого время всегда вылечит…

– Человек должен платить свои долги, – сказал он и снова взмахнул топором. Он просто вцепился в этот корень.

Его переполняла такая отчаянная решимость, что я не мог смолчать.

– Вы нам ничего не должны, – сказал я. – Мы сто раз кормили людей, и…

Рука отца легла мне на плечо.

– Нет, Боб. Он не про еду сказал.

А потом взял её руку и склонился над ней. Мать шагнула назад и, к моему удивлению, присела в грациозном реверансе. Я раньше никогда не видел, чтобы она так делала. Уж такая она была женщина – никогда заранее не угадаешь, что она сделает. Мыс отцом покрасили бы дом целых три раза и во все цвета радуги, лишь бы ей угодить.

Он был человеком, который приехал в нашу долину из самого сердца великого сияющего Запада, и когда его дело было выполнено, уехал обратно туда, откуда появился.

И звали его – ШЕЙН.

– А теперь я сяду на коня и уеду. И ни один из вас не поедет следом.

Он с безразличием повернулся к ним спиной, абсолютно уверенный, что они сделают так, как он сказал.

– Он отдохнёт немного и придёт в себя – может быть, в голове пошумит немного, но в остальном он будет в полном порядке. Вы ему скажите, Мэриан. Вы ему скажите, что никакому человеку не надо стыдиться, что его одолел Шейн.

Странно было слышать это имя, когда человек говорил сам о себе. Никогда он не был ближе к хвастовству. А потом я понял, что тут не было ни малейшего намёка на хвастовство. Он всего-навсего констатировал факт, простой и элементарный, как сила, которая жила в нём.

Они знали, что слова не имеют значения, когда и так всё понятно. Молчание связало их крепче, чем любые слова.

Она говорила быстро, и я знал, почему. Не так она старалась убедить отца, как себя. Отец это тоже понимал.

– Я дал ему возможность решить самому. Ему не надо было прыгать на меня второй раз. Он мог закончить это миром – и не ползая на брюхе. Мог, если бы был настоящим мужчиной. Разве ты не видишь, Боб?

Ничего я не видел. Но я сказал, что видел. Он был такой серьёзный, ему так нужно было, чтобы я подтвердил. Прошло много, очень много времени, прежде чем я это увидел, тогда я уже сам стал мужчиной, но Шейн» не была рядом, чтобы я мог сказать ему об этом…