Дочки - матери

Где-то в конце 43-го Фаня вернулось в Москву. Свою комнату она потеряла. Скиталась по знакомым, снимала какой-то угол. Жила бедно, впроголодь. После воины в СССР приехала Элеонора Рузвельт. С ней в качестве помощницы и переводчика приехала подруга Фаниной юности Нила Магидова, когда-то вышедшая замуж за американского врача работавшего в Москве. Нила разыскала Фаню. Они виделись пару раз, во время пребывания Нилы в Москве. А перед социум отъездом, кажется, уже по дороге на аэродром, весь кортеже Элеоноры Рузвельт остановился перед хибарой, где тогда снимала угол Фаня. Там Нила выгрузила два больших чемодана весь свой гардероб и оставила Фане. Еще оставила какие-то деньги и ски-нула с себя шубу. И уехала, улетела куда-то в заоблачную высь, в Америку. Фаня из Золушки стала принцессой. А Нила Магидова доброй феей. Но так в сказке. А не а нашей истории. Фаню арестовали. Ее обвинили в шпионаже в пользу США. И связь она осуществляла через Магидову и саму Элеонору. Вот так! Следствие было очень тяжелое. Тяжелей, чем у многих жен 37-го–38-го годов. Фаню жестоко били, у нее были выбиты все зубы. Срок ее начинался тогда, когда мамин кончался. И приговор 25 лет. Сидела Фаня в Темпццовском и Потьменском лагерях. Вышла уже после ХХ съезда.

Ольга Андреевна более 20 лет проработала в доме графа Шереметьева. Судя по рассказам у графских дочек, была очень трудная жизнь. Их поднимали в 6 утра, они обливались холодной (даже со льдом) водой. Никаких халатов, сразу одеться, сразу тщательно причесаться. Молитва. И в классную комнату до 9 утра. Без завтрака-голодные. Потом здороваться с графом и графиней. И уж потом завтрак- только чай и булочка, совсем маленькая. Иногда завтракали с родителями, но чаще -одни в своей комнате. И снова уроки. Три иностранных языка. Потом русский, история, математика и другие предметы. Потом шитьё, вышивание, музыка, танцы. В два часа прогулка-час пешком в любую погоду-хоть дождь, хоть метель. В четыре обед с родителями, если те обедают дома, или только с гувернантками. И опять уроки до 8. Потом можно немного почитать, потом-ужин-одни, без взрослых-или выход к гостям. В 11, а пока небольшие-в 10-спать. Ни раньше, ни позже нельзя. За обедом можно есть досыта, но страшно под взглядами графини или гувернанток-надо всегда очень мало есть, потому что главное -изящество… По воскресеньям нет уроков, но обязательно надо вставать в 5 и в 6 уже быть в церкви, а потом занятия верховой ездой. И всегда голодные. И добрые! Ещё они должны были выкрикивать время, чтобы заниматься языком… Это вменялось им в обязанность с 10 лет. Ещё готовить какое-нибудь рукоделие в подарок или на праздники графу, графине и «старому графу». …Ещё слёзы надо было скрывать, лицо скорее мыть и делать вид, что ничего не было. Потому что нельзя было иметь никакое настроение. Настроение вообще не должно было быть. Всегда надо было быть ровной, спокойной, почти весёлой, но не очень веселиться…

Она очень огорчалась, что не успела старшую девочку выдать замуж. Эта девочка уже начала выезжать, и тогда никаких уроков и свои покои- спаленка и кабинет и маленькая гостиная, и своя горничная, и парикмахер. А до того- все девочки делают сами- и постели стелют, и детскую и классные комнаты сами убирают, и все должно блестеть, потому что граф почти ежедневно к девочкам наверх приходит и сам все проверяет.

Утром из разговоров ребят и нянь на общей кухне и в коридорах весь дом уже знал, что стрелял немецкий коммунист Айзенберг (думаю, что фамилию не путаю), живущий на третьем или четвертом (теперь забыла) этаже. Что он убил двух эн-каведешников и ранил кого-то и самого себя. (Или они его?) Я не знала этого человека. Может, видела з коридорах. Но он не был «моим». Я не представляла, как он выглядит. Я расспрашивала ребят и пыталась спросить у каких-то нянь с верхних этажей. Но никто не хотел говорить со мной о нем. А для меня он стал героем.

И был какой-то разрыв, какая-то пропасть в моем сознании. Я никак не могла соединить мысль о том, что он герой, что хорошо бы все начали стрелять, когда приходят арестовывать, с уверенностью в том, что наша страна самая лучшая в мире и что всему миру необходима м-и-р-о-в-а-я революция. С уверенностью, что «мы наш, мы лучший мир построим».

"...у них, хоть они и графские дочки, была очень трудная жизнь. Их поднимали в шесть утра, они обливались холодной (даже со льдом!) водой. Никаких халатов, сразу одеться, сразу тщательно причесаться. Молитва. И в классную комнату до девяти утра. Без завтрака — голодные. Потом здороваться с графом и графиней. И уж потом завтрак — только чай и булочка, совсем маленькая. Иногда завтракали вместе с родителями, но чаще — одни в своей комнате. И снова уроки. Три иностранных языка. Потом русский, история, математика и другие предметы. Потом шитье, вышивание, музыка, танцы. В два часа прогулка — час пешком в любую погоду — хоть дождь, хоть метель. В четыре обед с родителями, если те обедают дома, или только с гувернантками. И опять уроки до восьми. Потом можно немного почитать, потом — ужин — одни, без взрослых — или выход к гостям. В одиннадцать, а пока небольшие — в десять — спать. Ни раньше, ни позже нельзя. За обедом можно есть досыта, но страшно под взглядами графини или гувернанток — надо всегда очень мало есть, потому что главное — изящество."

"Я радовалась обеду, потому что потом было то, что я полюбила в лесной школе — мертвый час. Кому-то это покажется удивительным. Но он был особенный, не такой, как в других детских учреждениях, которых я к тому времени перепробовала уже очень много. Мы спали на улице, под длинным навесом, на деревянных топчанах. Из дома приносили толстые ватные конверты и каждого из нас запаковывали в него во всей одежде — в пальто, валенках. Казалось, лежать будет неудобно. И что никогда не заснешь. Но, когда упаковка кончалась и все смолкали, начинал звучать лес. Скрипели стволы, шелестели ветки, неожиданно вскрикивала какая-нибудь птица. Потом становилось совсем тихо, так что начинали звучать облака, движение которых видно из-под края навеса. Постепенно из белых они становились розовыми. Розовые облака. Как в Сестрорецке. Давно. И никогда не поймать мгновение, когда ты уже спишь. А мне так хотелось суметь остановиться на этой границе. Я думала, что на ней, как на бревне, можно балансировать между сном и явью. А нас уже будят. Вокруг синие сумерки, лица детей, странным образом измененные в этом свете, и зовущие огни в окнах нашего дворца."