Встревоженный эфир

— Вновь я должен вернуть вас к исходной посылке, которую вы стараетесь не замечать. Заключается она в том, что идет война. На войне бьют по площадям, а не по конкретным людям. Когда мы сбрасывали бомбы на Берлин, мы не целились в эсэсовских полковников или нацистских дипломатов. Мы сбрасывали их на немцев, потому что немцы в целом были нашими врагами. Нам не удалось убить Гитлера, хотя мы убили тысячи и тысячи женщин и детей, которые по стандартам мирного времени ни в чем не провинились. Не отрывайтесь от реальности, — весело прошептал Хатт. — Учитесь бить по площадям.

— Это болезнь, — покачал головой Арчер. — Я предпочитаю оставаться здоровым.

Вера… вера — самый разрушительный фактор, ведь она не допускает несогласия или отклонения. Поэтому коммунисты убивают некоммунистов, или почти коммунистов, или сомневающихся коммунистов, точно так же, как евреи убивали христиан, а христиане убивали евреев, католики убивали протестантов, а протестанты убивали католиков, крестоносцы убивали мусульман, а мусульмане убивали индусов. И даже в этой стране пуритане отрезали уши квакерам и прибивали их к церковным дверям. Вера в Бога или вера в государство либо государственное устройство пугает меня и, будь у вас хоть капля здравомыслия, пугала бы и вас, потому что так или иначе вас попросят умереть за государство, то ли борясь с ним, то ли защищая его. Единственный выход, единственная возможность выжить — ни во что не верить. Ни в нашего Бога, ни в наши идеи, ни в наших людей, ни во что. Очень важно не иметь твердых убеждений, не создавать себе кумира, который могут оскорбить, которому могут угрожать, который придется защищать…

Где эти хорошие люди, о которых ты говорил? На каком континенте они живут? Или тебе представляется, что они творят добро, когда бросают бомбу в соседа или сжигают его в печи? Или доброта — это качество, которое существует само по себе, в чистом виде, без необходимости проявлять себя в конкретных действиях? Или мы лучше обитателей джунглей уже тем, что убиваем на расстоянии, анонимно, с высоты тридцати тысяч футов, руководствуясь государственным приказом, а не зубами и когтями? Или мы менее кровожадны, потому что убиваем с использованием последних достижений научно-технического прогресса, а потому находимся далеко от своих жертв и не слышим их предсмертных криков? Или святости в нас больше оттого, что мы предлагаем живые жертвы не каменному идолу, а государству? Или мы притворяемся, что не чувствуем наслаждения охотника, когда читаем в газетах, что наши доблестные вооруженные силы днем раньше уничтожили десять тысяч солдат противника?